Электронная библиотека немцев Поволжья.
 Главная    Библиотека    Фонд редкой книги    Статьи и публикации    Библиография    Художественная литература    Старые газеты    Документы    Карты    Видеотека  

ИВАН МАРТЫНОВ

РЕСПУБЛИКА В ПОВОЛЖЬЕ



I. Про батраков и нищих

Экзотика в Заволжье

Видения далекой, незнакомой страны проходят перед зрителями. Душное дыхание Казахстана плещется по притихшей толпе. Экзотика тысячелетних древностей приторной жалостью ударяет по сердцам. Чудовищные башни качаются на улицах, выжженных солнцем. Муллы и дервиши раскрывают безмолвные рты. Нездешние женщины, с закрытыми лицами лениво щурятся и исчезают. Их сменяют ишаки, неправдоподобные стада баранов, базары с нищими, кальяном, пестрыми коврами, тканями.

Тут же за Казахстаном, за душной этой экзотикой расстилается необозримая заволжская ночь. Мерцают зеленые звезды, скользит по своей заоблачной дороге луна, льет она неяркое серебро на неоглядные пажити, на аккуратные стога соломы, на сеялки и тракторы, уснувшие на короткую ночь. Синяя августовская ночь остановила дневные труды людей. Она накрыла звездами уставшую молотилку, тучные горы намолоченного зерна и черные поля, ждущие пахоты и озимого сева.

Но люди еще не хотят спать. Тракторная бригада ремлеровского колхоза гуляет сейчас по душным улицам древнего Казахстана, и видит гибель дворцов, и гибель баев, и раскрепощение бесправной восточной женщины. "Знойное море" - так называется фильм, увлекший сегодня отдыхающую бригаду,-фильм о старом и новом Казахстане.

Политотдельская передвижка стрекочет с однообразным упрямством. Уже исчезли дворцы и дервиши, уже женщины улыбаются всеми открытыми своими лицами, уже бегут по экрану школы и клубы, выстроенные советской властью, уже вышел на искалеченные кулачьем степи знакомый "СТЗ" и побеждая непокорность полей тяжело полез на полевых своих зрителей...

И вдруг неумолимый крик разорвал ночной покой, звезды, стрекот передвижки, сосредоточенную тишину полевой аудитории.

- Стой, - пронеслось над полями угрожающим криком, - стой, я тебе говорю! Крути назад!

Крик действовал гипнотически и киномеханик растерянно задержал ручку. Трактор со всеми прицепными орудиями замер и выжидающе повис на экране.

Тогда, расталкивая толпу, к полотну протиснулся старший тракторист Вернер и заскорузлыми пальцами стал ощупывать тракторную тень.

- Крути назад, - снова угрожающе приказал он механику.

И тот, не освободившийся еще от гипнотического влияния исступленного крика торопливо повторил кадр.

- Тише крути, тише! Назад давай, - приказывал Вернер, и щупал полотно, и разводил руками, и тихонько чему-то посмеивался.

- Тронулся парень-то, - сказал кто-то из толпы трактористов, заинтересовавшейся необычайной сценой. Так и есть, совсем рехнулся.

- Ничего и не тронулся, - сказал через несколько минут другой, - а я понял чего он ищет.

- Понял? - подхватил Вернер знакомый голос и повернулся к аудитории. - Ты подожди крутить, подожди, успеешь выспаться - уже миролюбиво заметил он кино-механику.

- Попил? Тут, брат, замечательнейшая штука накручена. Видал тракторный прицеп. Это чего прицеплено? Двадцатичетырехрядка, да две конных. А ведь это захват вдвое получается.

Понял? Ведь это же до того наглядно, что не пройдешь мимо.

Трактористы потянулись к Вернеру. Они обступили полотно, ощупывали контуры сцеплений, отдавали коллективные приказания механику и едва не растоптали зыбкое полотно.

Экзотические башни и муллы были забыты. Случайный кадр сева на знакомом тракторе "СТЗ" в далеком незнакомом Казахстане, по почину Вернера заинтересовал всех.

Казахстан был тщательно ощупан всей бригадой. И было много руготни по тому поводу, что временами гасла лампочка передвижки и перед трактористами на минуту тускло серело пустое полотно, без полей, без трактора, без прицепа. Но лампочка загоралась вновь, и вновь по воле бригады ворочался на полотне тяжелый трактор и трактористы уже слышали его пыхтенье и клекот болтов на сцеплениях и ясно осязали мерцающие эти болты, и весь ясный порядок широкозахватного прицепа.

В эту ночь не было, кажется, ни одного голоса, пожалевшего о том, что так исступленно кричал Вернер и что необычайный кино-сеанс затянулся далеко за полночь.

Вместо 14 - 24

На другой день далекий Казахстан был одомашнен и приручен. Случайный кадр о далеком востоке перешел на просторные поля ремлеровского колхоза.

Случая, описанный выше, не выдуман. Он произошел 29 августа в тракторной бригаде ремлеровского колхоза, Марксшгадского кантона, на полевом кино-сеансе, организованном политотделом Унтервальденской МТС. В конце августа в колхоза Ремлер только еще начинался осенний сев. Он проходил трудно, потому что в колхозе плохо с тяговой силой, потому что основная площадь осеннего сева (1250 га) ложилась на маленький отряд тракторов МТС, работающий на полях Ремлера. Правда, об этом отряде ничего нельзя сказать плохого, трактористы даже перевыполняли нормы, но за трактором ходила всегдашняя двадцатичетырехрядка и больше 14-15 га в день никак не получалось.

И вот тогда хозяйский глаз тракториста Вернера вцепился в экзотический восток. Он подсмотрел на кино-полотне рационализаторский прием, предвещающий скорую, уверенную победу и перебросил кинокадр на поля своего колхоза. Тракторы пошли с основной своей сеялкой и двумя конными. Производительность резко скакнула вверх, дав перевыполнение нормы на 70%. Вместо 14 га тракторы стали засевать по 24 и осенний сев в Ремлере был полностью закончен на 20 сентября. Тракторы переключились на вспашку зяби.

Еще немного цифр

На осеннем севе в колхозе Ремлер победил хозяйский глаз, сумевший из немудрой кино-картины извлечь конкретную для себя пользу, перенять и освоить существенный рационализаторский прием. Этот хозяйский глаз стал победителем и на других колхозных участках.

План хлебосдачи выполнен колхозом по всем культурам на 30 августа (4.373,82 центнера).

Натуроплата МТС сдана на 1 октябри полностью (1.040,36 центнера).

Колхоз целиком покрыл большую задолженность по семссуде за 1932 год (773 центнера).

Покрыта задолженность по семссуде 1933 года (136,56 центнера).

Засыпан двухпроцентным учительский фонд. Засыпаны семена.

И в результате:

Колхозники получают на трудодень по 7 килограммов зерна, не считая овощей, картошки, бахчевых и прочего.

Об известности Ремлера
и о зажиточной жизни

Может быть это лучший колхоз в Немреспублике? Может быть он давно на всесоюзной красной доске и является законной гордостью республики?

Нет, он еще не на всесоюзной доске. И он очень далеко не лучший. В нем пока хватает и недостатков и промахов. Лучшие - это "Галка", "Бекердорф", "Визенфельд" и ряд других. Имена этих колхозов далеко известны по республике, по краю, о них много написано в газетах, - до этих колхозов пока еще далеко Ремлеру.

Хотя и Ремлер тоже, в некотором роде, республике известен. И известен главным образом по прошлому 1932-му году. Ибо в прошлом году чуть не всякий оратор и едва ли не каждая газетная статья, повествующие о колхозных недостатках - приводили в пример Ремлер. Где хуже всего с хлебозаготовками - в Ремлере; где больше всего лодырей - в Ремлере; где неоглядные потери лишают колхозника доходов - опять в Ремлере.

Так и повелось в прошлом году. В речах ораторов и в газетных статьях: самый худший колхоз в республике Ремлер. Известность печальная.

Известен этот колхоз и другой своей стороной. Село - Ремлер издавна было самым забитым и темным католическим селом. 60 процентов его населения до революции батрачили и нищенствовали. В старое время даже укрепилась такая обидная кличка в немецких селах "нищий из Ремлер". Кличка, действительно, обидная, а древние понятия добра и зла еще с сильны, и нынешние ремлеровские колхозники никак не признаются теперь чужому человеку, что и в самом деле многие из них до революции, да и ряд лет после Октября побирались, попрошайничали - тем и жили.

Да, Ремлер далеко известен. Тяжкое капиталистическое прошлое, приводившее к вырождению немецкие села, особенно долгий и памятный след оставило на этом селе. А невыкорчеванные остатки прошлого создали в 1932 году колхозу Ремлер репутацию худшего в республике.

И вот нынешним колхозный год с исчерпывающей очевидностью открыл перед бывшими батраками и нищими ясную перспективу зажиточной жизни. Конечно, нынешний год не есть какая-то чудовищная неожиданность. Колхоз в Ремлере существует с 1930 года. За эти годы выковалось уже крепкое колхозное ядро, вырос такой актив, который умеет для своего колхоза использовать даже кино-фильмы. Но этот актив не редко растворялся в массе лодырей, одолевали его иногда и смиренные католики с крепким кулацким душком. Актив не был организован. Каждый бился в одиночку и случалось опускал руки перед страшными традициями прошлого. Таковы и Бах, и Симон Барон, и Петр Кирхкорснер, и Екатерина Гааг и бывший колхозный бригадир, ныне председатель сельсовета, Лимбах и многие другие.

Шрейнер, председатель колхоза, говорит по этому поводу замечательные вещи.

- Мы знали, конечно, друг друга и были нам известны на перечет и лодыри и ударники. Но мы все опасались обиды. Больные свои органы не отсекали. Активность наших ударников была больше внутренняя. Каждый сам с собой соревновался. И вот весной политотдел направил нас на дорогу.

И он начинает рассказ о политотделе, рассказ, заключающийся в восторженных междометиях.

Шрейнер председательствует около года. До революции он семь лет отработал в батраках, после революции почти беспрерывно был на отхожем промысле, затем рабочим на Северо-Кавказской железной дороге. Был одно время председателем сельсовета в Ремлере.

- Народ у нас крепкий, работать может, батрацкую школу чуть не все прошли. И вот теперь вся наша задача - сделать этот народ из батраков хозяевами. Чтобы не оглядывался по сторонам, не бегал от работы, как бывало раньше, не смотрел, где чего плохо лежит, а сам себя хозяином чувствовал везде и во всем. Ведь зажиточная жизнь в каждую колхозную хату стучится.

* * *

И вот вам этот конкретный стук в каждую колхозную хату. У вдовы Екатерины Гааг трое детей: сын девятнадцати лет и два малыша, которые ходят в школу. Мать и сын работают в колхозе. Оба в бригаде. Крепко, хорошо работают. Выработали они вдвоем 350 трудодней. Это значит 2450 кг, или 178 пудов хлеба, не считая всего прочего.




Растет смена.

РАСТЕТ СМЕНА.

Вверху - утренняя зарядка в пионерлагере.
В центре - обед в детских яслях галкинского колхоза.
Внизу - детские ясли в колхозе Бекердорф.




В прошлом году сына, Альвиса Гааг за хорошую работу премировали телкой. В нынешнем году во дворе вдовы уже корова, на днях ждут отела. Появились и куры, осенью с колхозной фермы получаю поросенка. А до колхоза вдова Гааг побиралась, жила объедками с чужого стола, чуть не переморила ребятишек. В нынешнем году она выведет на колхозный базар не один воз хлеба и не отстанет от соседей ни в нарядах, ни в достатке.

Или возьмем семью Ивана Панкратовича Риделя. В семье 8 душ, из них 5 рабочих. Сам Ридель работает ремонтником в тракторной бригаде, 3 сына в полевых бригадах, сноха Елена, жена старшего сына- трактористка, она ударница, имеет самое большое число трудодней. Старуха дома с ребятами, но иногда и она, управившись по дому - работает на табачной плантации.

Семья выработала 800 трудодней и получает 350 пудов хлеба. Семье обеспечена сытая, зажиточная жизнь.

Эти примеры можно продолжить до бесконечности. Они упрямо подтверждают закон о том, что труженик, честно работающий в колхозе в самый короткий срок может действительно стать зажиточным.

"А каждый по килограмму -
обеднеет?"

Чувство хозяйской ответственности за общественное колхозное добро, бережливость к нему, вырастает упрямо и ощутимо. Уходят батрацкие навыки капиталистического прошлого, исчезает желание урвать, где плохо лежит, уходит мелкособственническая круговая порука. Уже не покрывают колхозники лодырей и уже не смотрят сквозь пальцы на человека, "невзначай" набившего карманы общественной пшеницей.

По этому поводу припоминается случай из жизни 8 бригады (теперь юна просто именуется тракторным станом, ибо в колхозе оставлено только 6 бригад, по числу полей севооборота). Случай развернулся так.

Бригада завтракала. Жирный наваристый суп был уже разлит в миски, хлеб намазан маслом (каждый колхозник в этом году ест свой хлебе маслом), бригада перекидывалась словечками по поводу ладно начавшегося обколота. В стороне за стогами высилась золотая гора намолоченной пшеницы, бригадники поглядывали на нее и смеялись. Иван Гааг несколько -.запоздал к завтраку. Придя на стан, он смиренно подсел к супу и все увидели, как из его кармана высыпалось несколько зерен пшеницы. Карманы были тугими, раскормленными, - топорщились и выдавали Гаага с головой.

- Чевой-то у тебя там?-спросил бесстрастно бригадир.

Гааг промолчал и сконфуженно улыбнулся.

- Ты не смейся, - сказал другой тракторист, - не смейся, ничего тут смешного нет. Ты выворачивай карманы.

Гааг стал быстро говорить о том, что ничего в этом плохого нет, что ведь насыпал он из свежей пшеницы не больше килограмма, что все равно колхоз от этого не обеднеет, а он Гааг Иван сварит кашу и "уже если вы хотите, я засыплю ее в общий котел".

- А-а килограмм! Не обеднеет! А каждый по килограмму - сто килограмм - обеднеет? Высыпай к чертовой матери.

Тут же в поле, прервав завтрак устроили суд, Гааг был из тех, что сбежались с разных концов края и республики к уборочной кампании, прослышав про сытую жизнь, из тех, которые давали торжественное обещание работать честно и быть примерными. Гааг работал не плохо и пошатнулся впервые.

- Вот, - сказал в результате обмена мнениями бригадир, - вот лежат там в сторонке твои пожитки, забирай их и ступай в правление пешком.

До правления было 30 верст, Гааг медлил.

Сейчас же, повторил бригадир, чувствуй на себе ответственность за проведение решения бригады, - бери сейчас же свои пожитки и пока мы не начали работать ступай отсюда.

- Чтобы все видели, за что ты снятый с работы и за что тебе такая доля - добавил другой колхозник.

Ему помогли собрать барахло, направили его на дорогу и Иван Гааг, лишенный труда и доверия, побрел через все звенья своей бригады, мимо других бригад, работающих в поле, через все длинные 30 верст, через тридцать верст колхозного труда к запертому правлению, ибо председатель и секретарь были тоже в поле, на работах.

Вечером, когда собралось правление, было решено временно исключить Ивана Гаага из колхоза.

Он проходил бед работы месяц, тяжелый, одинокий месяц в разгар нарастающих трудодней, в стороне от большой дороги к зажиточной жизни.

Через месяц он получил работу. Теперь он строит саманный коровник для колхозной фермы. На строительстве он лучший ударник. И ничего худого о нем теперь не скажешь.

* * *

И не только нарастает чувство ответственности за свое колхозное добро, оно ширится дальше, оно дополняется заботой за государственное достояние вообще. Вырастает заботливый хозяин своей республики, своего государственного хозяйства.

В этом отношении знаменателен случай с Петром Кирхкерснером, караульщиком бахчей, демобилизованным красноармейцем. Ночью карауля свой участок, расположенный возле проезжей дороги - он заметил двух человек, проходящих мимо. Люди эти несли тяжелые чемоданы и осторожно поглядывали по сторонам. Их ноша и их повадки показались караульщику подозрительными. Он остановил их и потребовал показать содержимое чемоданов. В чемодане обнаружилось награбленное имущество из соседнего села Шейнхен. Были, между прочим, и поповские рясы - воры ограбили по пути и церковь.

Их обеих Кирхкерснер доставил в свой сельсовет и утром они были переданы районной милиции. Люди эти оказались бандитами рецидивистами.

Здесь, конечно, незаурядный пример мужества и высокой общественной сознательности. Об этом случае в колхозе рассказывают легенды. И не мудрено. Ведь Петр Кирхкерснер был один, без оружия и все-таки сумел заставить бандитов подчиниться.

Этот факт - прямое доказательство того, что уже растут среди колхозного актива эти мужественные, высокосознательные борцы за общественное добро, за неприкосновенность социалистической собственности.

"Das Brot hat kaum
ausgereicht"

Отчетливый, покоряющий ритм звенит в каждом движении. Взлетают вилы и тяжелый ржаной сноп покорно ложится на помост молотилки. Женщина взмахивает сверкающим серпом, высокий подавальщик чуть наклоняет корпус и звонкие колосья ржи сосредоточенно ползут на зубья барабана.

И вот уже льется внизу душистое зерна и женщины загребают его полные ведра и спешат к весовщику комсомольцу Баху. Они до краев насыпают бадью весов, очередные 65 килограммов и ставят свой порядковый крестик на белом листке бумаги, приклеенном к весовому столбу. Бах вписывает килограммы в разграфленную учетную тетрадь. Сейчас раннее утро. На столбе нарисовано уже 6 крестиков, в учетной тетрадке Баха вписано 390 килограммов.

Молотьба подвигается к концу.

Над током, над молотилкой, над людьми, увлеченными ритмом работы прозрачная голубизна сентябрьского неба и оранжевые разливы солнца, и золото стогов и клекот гусей, улетающих на зимовку.

С нами толкует бригадир - Симон Барон, демобилизованный красноармеец.

- Кончаем, - говорит он и скалит белые зубы, неожиданные на законченном рисунке его лица. Барон служил в Энгельсском пехотном полку, но он похож на моряка - такая у него сбитая, плотная, ладная фигура, У него прекрасная улыбка и непобедимые вихры волос, вылезающие из-под заломленной фуражки.

Между делом Симон рассказывает свою жизнь. С тринадцати дет он жил в батраках у ремлеровского кулака однофамильца Симона. Он нанялся на 5 лет и за этот срок, по устному договору с хозяином, должен был получить: лошадь, корову, свинью и пять штук овец. Кроме того, хозяин обещал устроить свадьбу.

- Ну и как, получил?

Симон смеется.

Все было сделано по правилам, он честно отработал свои пять лет и за батрацкую его работу хозяин разрешил ему сыграть свадьбу в своем кулацком доме. Ну, купил, конечно, и водки, сварил пива, поднес молодой копеечный подарок. Лошади же в ту пору подходящей не оказалось. Не фигурировали в расчетах и корова, и свиная, и овцы. Все это и "подходящее" и "неподходящее" осталось у хозяина. А у Симона остались те же руки, да еще жена из такой же голытьбы как и он сам.

После Красной армии, вот уже два года Симон бригадиром в колхозе. Вместе с женой (а она из за 2-х ребятишек работала мало) они выработали 250 трудодней. А это значит 110 пудов хлеба. У Симона уже есть корова, есть полное хозяйство, заработанное в колхозе.

- Теперь я самый настоящий зажиточный. У меня всего хватает.

И он говорит еще о колхозном нардоме, организованном в этом году при помощи политотдела, о школе, где будут учиться его ребятишки и о бане, которая выстроена к пятнадцатилетию республики тоже по почину политотдела. Это все его, Симона Барона, бывшего батрака, никогда не имевшего никакой собственности.

Школа и клуб - это уже давно, а вот баня, - это, действительно достижение! Таково мнение Барона.

Читателю это мнение может показаться странным. Баня и вдруг достижение для немецкого села. Да, это одно из самых серьезных достижений. "Культурные" немецкие села, в условиях царской действительности привыкли обходиться без бань. Экономика рабского прошлого не допускала такой роскоши. Даже в бывшем центре немцев Поволжья Екатериненштадте (теперь Марксштадт), не было бани. Кто побогаче ездил в торжественные дни мыться за Волгу в русские бани. А беднота обходилась и так. Теперь Марксштадт имеет прекрасную баню ("лучше Саратовской" - говорят в республике), работающую ежедневно. Но она выстроена уже в Марксштадте, выстроена советским коммунальным хозяйством.

Опять о Симоне Бароне. В его бригаде на молотьбе 35 человек. Одно звено сейчас - на вспашке зяби.

- Бригада работает ничего, - меньше 200 трудодней никто не имеет. А вот он, Бауэр, - Симон показывает на высокого худощавого колхозника, - этот ударник, - у него 300 трудодней выработано.

В бригаде объявлен перерыв на завтрак.

К нам подходит Бауэр, старый колхозник и неторопливо рассказывает о своих доходах.

Действительно, у него уже выработано 300 трудодней. До конца года он надеется выработать еще не менее ста. У него семья 6 человек: старуха мать, жена, двое детей и тринадцатилетняя сестренка. Сестренка тоже выгоняет трудодни. В порядке аванса Бауэр уже получил 80 пудов хлеба.

- Еще получу не менее 50 центнеров.

- Куда дену такую гору хлеба? - Он смеется. - Центнеров 30 думаю отвезти на колхозный базар. Потом надо обязательно купить корову и свинью. Это уже мы с женой решили.

Бауэр знает, что колхоз получил 2500 рублей на покупку телят. Знает, что 11 телят выделяется в этом году для колхозников с фермы (на ферме 50 дойных коров), что 53 головы законтрактованы для колхоза на Средней Волге, но он хочет сразу купить тельную породистую корову.

- Чего же ждать, раз у меня есть средства? При теперешней моей жизни я легко могу и корову, и свинью, да и овцу купить.

И он вспоминает о том, как жил раньше, до революции, до колхоза.

- Никогда, ничего, кроме лошади, не имел. Коровы никогда не было. С хлебом тоже очень туго было.

- Das Brot hat kaum ausgereicht *) говорит он и колхозники сочувственно смеются.

Завтрак уже готов, он далеко разносит вкусные свои запахи. Бауэр достает пшеничный хлеб и садится к полевому столу.

Гуси давно пролетели. Ток окружен сияющей прозрачной голубизной, земля похожа на чисто вымытый пол, блесткий под солнцем. Над током разлит бирюзовый покой и плотный уют колхозного завтрака.

И сами собой за завтраком, под золотом приземистых суслонов хлеба завязываются разговоры о прошлом. О далеких днях переселения, об империалистической войне, о страшной жизни под скипетрами российских самодержцев, о гражданской войне, о контрреволюции, о голоде 21 года - о всем том необычайно тяжком пути, который прошли трудящиеся немцы Поволжья к своей социалистической республике, к колхозной зажиточной жизни.




*) Хлеба едва хватало.




Оглавление   Следующая глава


Мартынов И. Республика в Поволжье. Сталинград, 1933, с. 4-13.

 


Главная Библиотека Фонд редкой книги Статьи и публикации Библиография Художественная литература Старые газеты Документы Карты Видеотека