Рейтинг@Mail.ru

ПОСЛЕ МОЕГО ОСВОБОЖДЕНИЯ
с 13 марта 1948 г. до 4 декабря 1990 г.

       Как я уже писал, мы с моей невестой Идой выехали из Мысьи в Соликамск. Сначала прибыли в деревню Татарская, где находился постоялый двор, специально арендованный для наших лагпунктов. Мы оба по пути в Татарскую сильно замерзли, так что здешняя хозяйка приготовила нам чай, и нам пришлось по русскому обычаю лечь спать на русскую печь. На следующее утро поехали на машине дальше, на вокзал города Соликамска.

       Хотя мои бумаги были сделаны для Алтайского края, я заказал себе билет в Казахстан, до станции Уш-Тобе. Когда мы сидели на этом вокзале и ждали поезда, сюда доставили пленных немцев в униформе германского Вермахта. Милиционер на несколько минут оставил этих двух мужчин одних. Я подсел к ним и побеседовал с ними, пока не было милиционера. Как оказалось, этих двух военнопленных везли на целлюлозно-бумажный комбинат. Они были по профессии специалистами по производству бумаги. Когда мы с ними беседовали, и они услышали, что я еще очень хорошо владею немецким языком, то сильно удивились. Они спросили меня, как долго я уже нахожусь в России. Я ответил, что мои предки эмигрировали в Россию из Германии в 1764 г. Тогда они сказали:

       - И Вы до сих пор еще владеете немецким языком!

       Тут пришел милиционер и позвал их с собой. Я попрощался с ними и пожелал им всего доброго.

       Здесь то и дело ходили милиционеры, контролируя бумаги уезжающих. Для меня это было плохо - ведь мои бумаги были заготовлены для Алтая, а я уже имел билет в Казахстан. Страх заключенного все еще сидел во мне. Наш поезд, наконец, прибыл - конечно, как это водилось в России, с запозданием в несколько часов.

       Мы сели в вагон и разыскали наши места. Тут я вспомнил одного из своих товарищей по лагерю, немца из Германии по имени Эрнст. Он был большой юморист. В последний вечер перед освобождением он попал на сцену, где его спросили:

       - Эрнст, какой город в России ты любишь больше всех?

       - Соликамск, - сказал он.

       Тогда ему задали вопрос:

       - А какая песня в России тебе понравилась больше всего?

       Он ответил: "Прощай, мой любимый город Соликамск!"

       Когда мы прибыли на следующую станцию, я глубоко вздохнул и сказал:

       - Теперь мы свободные люди, можем поехать и пойти, куда только захотим, и нам не нужно бояться охраны.

       Мне казалось странным, что отныне можно свободно передвигаться без охраны.

       Так мы проехали с Северного Урала к юго-востоку, до города Новосибирска. Войдя в вокзальный зал ожидания, мы встретили такую массу людей, которую я еще не видел в жизни. Я записался в очередь на поезд, шедший на юг. Мне на руке написали номер - 387. Я спросил ожидающих, сколько они уже лежат здесь и ждут своего поезда. Некоторые говорили: 8 дней, другие - 10 дней. Тут мне опять не повезло: имея очень мало денег, я не мог так долго ждать. Я нашел женщину, которая стояла совсем близко к кассе и тоже хотела получить билет в Казахстан. Спросил ее, не может ли она взять два билета и для нас. Она согласилась. Я дал ей деньги и два наших билета - она должна была только закомпостировать билеты, полученные нами в Соликамске, чтобы пересесть на этот поезд. Когда эта женщина подошла к кассе, наши билеты не закомпостировали. Тут я подумал: что делать? Поезд прибыл, стоянка была 15 минут. Мой билет можно было закомпостировать в любой кассе, т.к. у меня были бумаги, что я - освобожденный заключенный. Но тем, кого отпустили из трудармии, было не так просто. Я взял билет моей невесты, подложил его под свой, пошел в воинскую кассу и подал их пожилой женщине. Та, увидев, что я освобожден из заключения, не стала долго смотреть и закомпостировала оба наших билета.

       Мы быстро забежали в камеру хранения и достали оттуда наш багаж, а поезд уже свистел к отходу. Он медленно двинулся, но мы все-таки еще заскочили в вагон. Когда мы в поисках наших мест прошли по поезду, нас поразило, что вагоны были почти пусты. Тут нам стало ясно, что все это делалось умышленно. Они передавали, что свободных мест нет, и продавали в день билетов по 50, чтобы получить взятку. И люди не могли этому противодействовать, лежали неделями, а вагоны ездили взад-вперед пустыми. Так мы поехали навстречу незнакомому Казахстану.

       Мы прибыли на станцию Уш-Тобе, и я спросил, как далеко до города Карабулак. Ответ гласил: 60 км. Я истратил свои последние деньги на телеграмму моему брату Якову. В телеграмме было написано, чтобы он нам помог или забрал нас к себе. Через 24 часа мы перестали ждать ответа и задумались: что делать теперь без денег и без еды? (Позже мы узнали, что моего брата не было дома, он находился на семинаре в городе Талды-Курган.) Ида сказала:

       - Давай пойдем пешком, может, нас кто-нибудь захватит с собой до Карабулака.

       Мы сдали наш багаж в камеру хранения, оставили себе только чистое белье, чтобы переодеться, когда мы придем к моему брату. Вышли из города в направлении Талды-Кургана, хотели остановить машину, но тщетно - ни одна не останавливалась. Несколькими часами позже один остановился и сразу спросил:

       - Сколько денег дашь до Талды-Кургана?

       Я сказал, что у нас нет денег, он не ответил ни слова и уехал.

       Нас медленно догнала женщина-кореянка. Я спросил, сколько берут шоферы до Талды-Кургана. Она ответила:

       - По 25 рублей с человека.

       Мы поговорили, я рассказал ей, откуда мы следуем и куда хотим, не имея ни копейки денег. Я добавил:

       - У меня здесь есть пара нового белья, может, оно пригодится Вашему мужу?

       Она сказала:

       - Мне это белье не особенно нужно, но раз вы оказались в таком положении, я все же возьму его за 50 рублей.

       Мы, наконец, остановили грузовик, и он взял нас до Талды-Кургана. Перед городом он остановился и высадил нас. Тут мы опять встали: денег нет, продать нечего. Ничего не оставалось, как продолжить наш путь пешком.

       Я спросил мужчину, как далеко от Талды-Кургана до Карабулака. Ответ гласил: где-то 15 км. Было уже часов 5 дня. Когда мы оставили позади километров 10, у нас на подошвах появились от ходьбы пузыри. Мы разулись и пошли босиком. Было еще довольно холодно, мы перед Карабулаком надели свою обувь и прибыли туда в темноте. Нашли улицу Колхозную и спросили школьников, еще игравших на улице в футбол, не знают ли они, где живет учительница Ольга Петровна Иоганнес. Один мальчик сказал:

       - Она живет вон в том домике, где горит свет.

       Когда мы подошли к этому домику, я увидел на подоконнике наш самовар, который привезли с собой мои родители, когда в 1913 г. вернулись из Америки в Россию. Увидев самовар, я обрадовался и подумал, что мы попали в нужное место.

       Я постучал в дверь, вышла моя мать и со слезами бросилась мне на шею. Она сказала:

       - Входи!

       Я ответил, что не один, что нас двое. Ида стояла в стороне в темноте, она постеснялась зайти со мной. Тут мать пригласила в прихожую нас обоих. Она нажарила нам большую сковороду картошки и приготовила чая. Жена моего брата не встала с кровати, на которой лежала в соседней комнате. Мы очень устали и проговорили друг с другом недолго, легли спать. На следующее утро, в воскресенье, мы сходили на базар и кое-что закупили. Лишь в понедельник утром мой брат Яков сказал мне, что наш брат Теодор уже два месяца назад освободился после своего 10-летнего заключения и работает бухгалтером в медпункте у вокзала, где и живет.

       Мы оба, Ида и я, пошли к нему в этот медпункт. Когда мы вошли в его кабинет, он выскочил из-за стола и обнял меня, а также Иду. Он был настолько рад, что заплакал. Затем мы пошли в его жилую комнату. Тут он рассказал, как живет Яков со своей русской женой. Мы с Идой заметили, что у Якова в браке что-то не в порядке. Когда Теодор вернулся из лагеря, куда ему было идти? К матери и брату. Он пожил у брата несколько дней, и тут уже жена заявила Якову, что не намерена кормить всех бывших заключенных. Яков очень грубо с ней поговорил, по-всякому обозвал на русском и послал ее туда, откуда она появилась на свет. На следующий день Теодор получил работу на этом медпункте, собрал свои вещи и съехал. О нас он сказал:

       - Там вам оставаться нельзя.

       И добавил:

       - Приходите ко мне, у меня вы можете чувствовать себя как дома. Пусть Ида нам варит и поддерживает порядок в нашей комнате, а мы будем заниматься своими делами. Жена Якова очень грубо обращается с нашей матерью, я заберу мать к себе.

       На следующий день мы с Теодором пошли в милицию, чтобы меня прописать и поставить на учет. Войдя в кабинет, я увидел за большим столом, покрытым зеленым сукном, разожравшегося, рыжеволосого, небритого русского. Я показал ему свои бумаги и паспорт, он оглядел их, а потом и меня с головы до ног и затем закричал:

       - Ты должен в 24 часа исчезнуть из Талды-Курганской области!

       Потом он добавил, что Карабулак находится в пограничной зоне и политическим преступникам здесь жить не разрешено. Я вышел на улицу, где меня ждал мой брат, совершенно шокированный и думал: что же делать теперь - без денег, без жилья, без работы? Я был в полном отчаянии.

       Мой брат спросил меня:

       - Что случилось? Давай сядем на уличную скамейку и все обсудим.

       Я рассказал ему обо всем. Тут мой брат сказал:

       - Пойдем-ка в комендатуру, где стоят на учете все немцы в районе.

       Мы нашли это здание, и я вошел совершенно убитый. Помощник коменданта был на месте. Я показал ему свои бумаги и паспорт. Он посмотрел на меня и спросил, откуда я прибыл, к каким родственникам приехал и т.д.

       Я ответил на все его вопросы и сообщил, что начальник милиции дал мне 24 часа срока, чтобы исчезнуть из этой области. Тогда он сказал мне:

       - Тебе нечего делать в милиции, ты - наш человек.

       Комендант Ефремов был фронтовым инвалидом с поврежденной нижней челюстью. Он сказал:

       - Если твои мать и братья живут здесь, то можешь жить и ты.

       Затем он спросил меня, кто я по профессии. Я сказал, что медик. Он взял бумагу и написал красным карандашом записку заведующему районным отделом здравоохранения товарищу Полтавцу. Записка гласила: "Тов. Полтавец! Прошу Вас обеспечить рабочее место Иоганнесу Эммануилу. Если нет свободных мест, смените кого-нибудь и предоставьте ему работу".

       На следующий день я разыскал райздрав, представился и отдал записку этого коменданта. Заведующий Полтавец отсутствовал, он был уполномоченным в одном колхозе на время весеннего сева. Его помощник Орлов сказал:

       - Он будет через 2 недели, у нас есть два места, где требуется медик. Одно место - в колхозе им. Тельмана, второе - в селе Утенай, где мы хотим организовать новый медпункт. В колхозе Тельмана надо работать за трудодни, и он находится в погранзоне, а Утенай - вне погранзоны, и там за работу получают деньги.

       Я попросил написать мне направление в Утенай, заведующим вновь организуемой амбулаторией. Однако это направление должен был подписать заведующий райздравом. Так что мне пришлось прождать 2 недели, пока этот Полтавец вернулся из колхоза.

       Мой брат Теодор получил землю, мы с Идой перекопали ее лопатой и засадили картошкой, кукурузой, фасолью и другими овощами. Так я и Ида пробыли у брата еще 3 недели. Когда Полтавец вернулся, он еще раз расспросил меня: где я учился, где работал в последнее время и т.д. Затем он подписал приказ, что я направляюсь заведующим вновь организуемым медицинским пунктом в село Утенай.

       К этому времени я уже привез свое имущество из камеры хранения в Уш-Тобе. 25 апреля 1948 г. я с этим приказом в кармане поехал в Утенай. Представился в сельсовете типичной казашке, которая почти ни слова не говорила по-русски. Я показал ей записку от заведующего райздравом. Она оглядела меня с головы до ног и сказала:

       - Жилья у нас нет, и помещения для медпункта тоже нет.

       Она добавила:

       - Здесь короткое время работала еврейка, она вела прием у себя на дому.

       Тут я опять оказался ни с чем - без жилья, без помещения для амбулатории и вообще без ничего. Она сказала: мол, приезжайте с Вашей женой, мы для жилья что-нибудь найдем и т.д.

       Затем я направился в Крупский к моему главврачу Мурадову и представился этому чеченцу, его помощником был русский - Шестаков. Эти люди приветствовали меня и сказали:

       - Если ты приедешь к нам и будешь обслуживать эти 5 сел, то это была бы для нас большая подмога.

       Настал вечер, но где переночевать? Я пошел по улице и спросил, где здесь живут немецкие семьи. На 4-й улице нашел семью, которая пустила меня на ночлег.

       На следующее утро я пошел пешком на станцию Тендек (Кировск), чтобы доехать по железной дороге до Карабулака. Когда я подошел к кассе, чтобы купить билет, с меня потребовали паспорт. Женщина взглянула на паспорт, вернула его мне и сказала:

       - Я не могу выдать Вам билет, потому что в Вашем паспорте нет штампа с номером 2.

       Эта цифра 2 означала вторую пограничную зону. А поезд стоял только 10 минут, что делать? Из одного вагона вышел парень и побежал к киоску. Я подошел к нему, изложил свою проблему и сказал:

       - Дай мне свой билет, а ты войдешь и так, тебя в вагоне уже знает проводник.

       Он дал мне билет, и я доехал, как говорят, зайцем, да еще бесплатно до Карабулака. Куда ты ни приходил, всюду сталкивался со сложностями. Зачастую приходилось пробиваться тоже с помощью жульничества и обмана.

       Вернувшись в Карабулак, я ни слова не сказал своей жене и брату о том, что там, в Утенае, нет жилья, а также помещения для медпункта.

       Мой брат Теодор проводил нас на вокзал и сказал моей жене:

       - Жаль, что ты уезжаешь, теперь у меня больше нет поварихи.

       Ведь в то время брат еще не был женат. Выехать из погранзоны можно было без паспорта. Мы опять прибыли в Тендек, откуда пешком прогулялись со своими вещами до Утеная - это где-то 10 км. Я снова пошел к этой председательнице сельсовета и спросил, где можно найти временное жилье. Она послала своего секретаря Шумакали с нами в школу, где он показал нам комнатку в 12 квадратных метров. В этой школе было 2 таких комнатки, в одной уже жили двое учителей - Сергей и Екатерина Горбачевы.

       - Вот, - сказал этот секретарь, - это ваша комната и ваша амбулатория.

 

Начало моей жизни и работы в селе Утенай
с апреля 1948 г. по 1958 г.

       Теперь мы стояли и оглядывали пустую комнатку - ни кровати, ни стола, ни единого стула, короче, совсем ничего. Мы присели на наш багаж и не знали, с чего нам начать. Первую ночь спали на полу. На следующий день я принес из классной комнаты столик, два стула и скамейку. Рано утром, когда мы еще спали, в дверь постучали. Мы открыли, там стояла женщина с кринкой молока и сухарями. Она извинилась за раннее вторжение и сказала:

       - Возьмите, это вам на завтрак.

       Это была полька - Островская. Я сказал своей жене:

       - Как видно, в этом селе тоже есть хорошие люди.

       На следующий день я прошел по улицам и осмотрел это небольшое казахское село. Здесь жили люди разных национальностей: большинство - казахи, были также китайцы, корейцы, татары, русские, узбеки, чеченцы и другие национальности, но мы с женой оказались единственными немцами. Как только жители узнали, что прибыл врач (они называли меня доктором), они стали приходить ко мне на прием. Вначале у меня были большие сложности с языком. Пришлые национальности немного знали по-русски, но казахи русского не знали, а я не имел понятия о казахском языке. Сначала я всегда приглашал школьников, помогавших мне в роли переводчиков. Я быстро выучил слова, необходимые мне в медицине, и тогда работа пошла уже совсем хорошо. Я привез с собой несколько халатов и медицинские инструменты, которые были мне очень нужны.

       У нас не было денег, не было продуктов, мы были совсем бедные. Я ходил пешком из Утеная к своему брату в Карабулак, километров за 20, и приносил продукты оттуда. Свою жену я тоже устроил по приказу - как мою помощницу-медсестру и уборщицу. Нам установили зарплату: мне, как заведующему, - 600 рублей, а моей жене - 300. Два месяца мы работали без зарплаты. К нашему счастью, моя жена привезла из трудармии довольно много материи. В последнее время трудармейцы часто получали за хорошую работу несколько метров ткани. На эту ткань мы иногда выменивали для себя разные продукты. Варили мы на улице, составив три саманных кирпича, на которых готовили себе еду. Эту примитивную "печку" мы топили сухим коровьим навозом. О дровах или угле после войны не было и речи. Зимой мне приходилось возить на санках за несколько километров стебли сорняков, солому, камыш и т.д., чтобы немного протопить жилище.

       В середине мая колхозы раздали по 0,25 га земли за селом тем, у кого не было приусадебных участков. Получил землю и я. Тут нам пришлось думать, чем эту землю засадить. Мы снова сменяли белье на картошку, кукурузу и другие семена и засадили всю эту площадь.

       Наш председатель колхоза Абдурахман Балдабаев построил себе новый дом, а старый продал сельсовету. В этом доме было 2 комнаты и посредине - коридор. Сельсовет дал одну комнату мне, а другую - секретарю сельсовета. В этой комнате мы жили, а также принимали больных. Большинство больных я обслуживал на дому. У окна я приладил доску, это был наш стол. Затем я попросил у одного китайца на несколько часов его лошадь, купил себе в Карабулаке железную кровать и доставил ее домой. Так мы становились все "богаче" и "богаче". Короче говоря, приживались. При всех этих сложностях и трудных условиях самое важное состояло в том, что у нас было хорошее взаимопонимание, и мы всегда надеялись на лучшее будущее. Мы оба были здоровы, сильны и очень рады, что самые трудные годы нашей депортации остались позади.

       Здесь я еще должен упомянуть и немного описать самый счастливый день в своей жизни - 19 сентября 1948 г. В это воскресное утро у моей жены начались родовые схватки. Тут передо мной опять встала проблема - не было транспорта, чтобы отвезти жену в ближайший роддом. Тогда я договорился с возчиком, который должен был доставить на государственный приемный пункт в Тендеке кукурузу. С этим человеком мы с женой поехали в Тендек, там мою жену положили в роддом. Я пошел на базар и купил жене кое-какие продукты. Через некоторое время я вернулся и спросил, как дела у жены. Мне сказали, что она благополучно родила девочку. Я подошел к окну, где мне показали мою дочурку. Она была прелестным милым ребенком, и мне казалось, что это самый красивый ребенок на свете. Я, как отец, чувствовал себя очень счастливым и казался себе самым богатым человеком в мире.

       Я пошел домой и подготовился встретить свою жену с ребенком. Смастерил колыбель, которую смог прикрепить к потолку перед нашей кроватью. 27 сентября 1948 г. я доставил жену с ребенком домой. Теперь мы в этой маленькой комнатке жили уже семьей из трех человек. Настала осень, мы убрали наш огород. Урожай выдался хороший - много картошки, кукурузы и других овощей. Купили себе у одного корейца и свинью за 600 рублей. Теперь мы были обеспечены на зиму уже почти всем.

       В феврале на телеге, запряженной быком, ко мне в Утенай приехали из Карабулака со всеми вещами мой брат Теодор и мать. Я спросил брата, что случилось. Он сказал:

       - Меня уволили с работы, и мне пришлось в 24 часа покинуть Карабулак.

       Со своим багажом они привезли и корову с бычком. Мы внесли весь багаж в нашу и без того уже переполненную маленькую комнату. Так мы в этой комнатке провели впятером почти месяц.

       Я услышал от одного коллеги, что в соседнем селе Сталинск покончил с собой бухгалтер - повесился в саду на яблоне. Я со своим братом пошел в Сталинск, мы разыскали организацию, где работал этот бухгалтер, и спросили начальника, не нужен ли им бухгалтер. Начальник ответил:

       - Я уже долго ищу и не могу найти бухгалтера.

       Затем он сказал брату:

       - Приходи к нам и, пожалуйста, принимай эту работу, у меня есть и квартира.

       Так мои брат и мать весной 1949 г. переселились в Сталинск. В это же время мой брат женился на девушке, Герде Цильке из Карабулака. Она пришла к брату, получив в приданое от своих родителей телку, и моя мать подарила мне свою корову.

       Я должен был обслуживать 5 сел - Утенай, Елтай, Джамбул, Талды-Арык, Енбек - и одно подсобное хозяйство. Эти села находились от Утеная, где я жил, на расстоянии от 3 до 8 км. В мае 1949 г. опять раздавали землю на поле тем, кто не имел земли при своих домах. Я вновь попросил земли у председателя колхоза, а он сказал мне:

       - Ты обслуживаешь 5 колхозов, так пусть в этом году тебе даст землю другой колхоз.

       Тогда я пошел в соседнее село и попросил земли там. Мне сказали:

       - Приходи к нам завтра, мы отмеряем землю учителям и отмерим 0,25 га и тебе.

       Когда я на следующий день пришел в Джамбул, мы пошли на поле и мне отмерили не 0,25, а 0,3 га. Мы с женой пошли и засеяли 0,3 га кукурузой.

       Тут через пару дней ночью пришла жена председателя колхоза в Утенае и попросила меня пойти к ним - ее муж, т.е. председатель, сильно заболел. Я пошел к нему и увидел, как он ходит по комнате взад-вперед, придерживая рукой свою нижнюю челюсть. Я спросил, что случилось. Он ответил:

       - У меня дьявольские зубные боли.

       Я осмотрел этот зуб и сказал:

       - Тут Вам нужно к зубному врачу в город Талды-Курган.

       Он сказал:

       - Я не смогу терпеть до следующего утра. Делай со мной, что хочешь, чтобы хоть немного снять эту боль.

       Я пошел домой, приготовил свои зубоврачебные инструменты, вернулся к нему и вытащил этот злосчастный зуб. Когда зуба не стало, прекратились и боли. На следующий день я проходил мимо кабинета председателя, этот Балдабаев увидел меня и крикнул вслед:

       - Филиппыч, заходи ко мне!

       Я вошел в кабинет, и он спросил меня:

       - Ты уже получил землю?

       Я говорю:

       - Ты ведь мне отказал.

       Он сказал:

       - Иди к счетоводу Абдулу Рассуханову, пусть он отмерит тебе 0,25 га.

       Этот Рассуханов тоже отмерил мне 0,3 вместо 0,25 га. Теперь у меня было уже 0,6 га. В это лето было очень много дождей и сорняки росли очень быстро, так что мы едва успевали содержать в чистоте 2 участка.

       В августе 1949 г. умерла одинокая женщина, ее дом передали сельсовету. Затем они отдали этот дом мне. Здесь я уже оборудовал комнату для амбулатории с отдельным входом, а другую половину с коридором и комнатой отвел под жилье. У этого дома не было ни пристроек, ни сарая - ничего. Я выкопал для коровы подземный хлев. 18 апреля 1950 г. наша семья увеличилась, моя жена родила второго ребенка. Это была еще одна девочка. Теперь нас в этой маленькой комнатке было 4 души. Я работал, а моя жена очень много мне помогала. Затем, 3 июня 1953 г., жена родила двойню, и нас в этой комнатке стало уже 6 человек.

       В 1951 г. 4 колхоза объединили в один - имени Джамбула. Я в это время купил велосипед, на котором ездил от села к селу, обслуживая население. Тут правление предоставило в мое распоряжение лошаденку, которой не было еще двух лет. Ее я мог запрячь или поехать на ней верхом в любое время, я стал независимым человеком. Однако мне пришлось самому купить себе седло, телегу и сбрую.

       Нас было теперь 6 членов семьи, и моя мать часто приходила к нам помочь моей жене - жене было очень трудно с 4 детьми, да еще помогать мне в амбулатории. Теперь встал вопрос о большей квартире, но для этого мы еще не были достаточно состоятельны. К счастью, из райцентра приехала комиссия, чтобы проверить мое финансовое положение в амбулатории. Я получал лишь пару рублей от райздрава, так что проверка продолжалась всего несколько минут. Моя жена приготовила хороший обед, а я еще до еды разлил немного спирта. После обеда меня спросили, получила ли моя жена деньги за отпуск до и после родов. Мы ответили:

       - Нет, мы вообще не знаем, что это за отпуск.

       Тут глава комиссии сказал:

       - Теперь действует новый закон, что все женщины получают по месяцу до и после родов определенную сумму.

       Этот человек добавил:

       - Приезжай завтра к нам в район со свидетельствами о рождении, и там мы все урегулируем.

       Так я поехал в район, и мне выплатили за жену 1500 рублей.

       На эти деньги мы купили себе у одного китайца дом с летней кухней, пристройками и большим огородом. Мой брат Теодор достал мне доски, так что я смог выложить пол в одной комнате досками. Это была первая комната с дощатым полом во всем селе. Казахи всегда выкладывали пол коврами. Я еще хорошо помню, как часто приходила к нам из Сталинска моя мать, чтобы помочь обмазать этот глинобитный дом. Мы ведь каждый день находились на работе и должны были еще содержать 4-х детей. Моей матери было тогда уже 67 лет, но она всегда ходила к нам пешком. Это было недалеко, расстояние от Утеная до Сталинска составляло всего 5 км. Так мы прожили в этом китайском доме с 1953 г. по 1958 г. Теперь мы уже имели корову, телку, свинью, гусей, уток, кур, даже собаку Рекса и кошку. Так мы постепенно обогащались и жили в то время не хуже других односельчан.

       Теперь, поскольку колхозы в 1951 г. объединили и правление перевели в село Елтай, встал и вопрос о переносе в Елтай моего медицинского пункта. Но там опять не было помещения для моей амбулатории, а также жилья для меня, так что мне снова пришлось бы начать сначала. Тут ко мне пришел бывший парторг нашего колхоза Алтах Геншебай и предложил:

       - Идем ко мне, я теперь работаю председателем в соседнем селе, дам тебе жилье и помещение для твоей амбулатории.

       Узнав о моем намерении, наш председатель вызвал меня к себе и сказал:

       - Ты останешься у меня, мы будем вместе работать дальше.

       Затем он добавил:

       - Мне тоже придется покинуть или продать мой дом в Утенае и, как тебе, переехать в Елтай. Мы получим для наших вновь прибывших 5 новых домов, я поставлю дом себе и позабочусь, чтобы и ты получил дом. Для твоей амбулатории мы тоже найдем помещение.

       Тут поступили 5 сборных домов, и мне выделили один из них. Здесь, в Утенае, у меня была амбулатория, а в Елтае я выстроил себе собственный дом.

       Здесь я должен также упомянуть о большой помощи, оказанной мне тремя дядьями моей жены - Фридрихом, Давидом и Александром, и горячо поблагодарить за нее. Эти 3 человека возвели нам дом за 4 дня - все, что нужно было сделать из дерева, но не работу по глине. В этой работе нам очень много помог Виктор, младший брат моей жены. Мы построили этот дом за 5 месяцев и въехали к Октябрьским праздникам, т.е. к 7 ноября.

       Однако с помещением для амбулатории дело обстояло очень плохо. Мне, как цыгану, пришлось кочевать из одного помещения в другое. Лишь в 1963 г. сельсовет дал мне возможность и поддержал меня в финансовом плане при постройке нового дома, где я организовал свою амбулаторию. Она была расположена метрах в 300 от моего дома, на той же улице.

       Так мы оба доработали до пенсионного возраста: я - до 60 лет, Ида - до 55, но продолжили трудиться: я - до 1987 г., а Ида - до 1983 г. Мы получали пенсию (я - с 1975 г., Ида - с 1980 г.), а также мой полный заработок.

       В это время моя старшая дочь Нелли жила со своей семьей в столице Молдавии - Кишиневе. Вторая дочь, Лилли, жила и работала бухгалтером в городе Талды-Кургане; там же жил и трудился мой сын Виктор. Моя младшая дочь Эльза в то время жила и работала в столице Казахстана - Алма-Ате.

       В 80-е годы российские немцы получили возможность выезда в Германию, но это разрешалось только тем, у кого в Германии жили члены семьи, - так называемое воссоединение семей. Так, мой зять Брюк с моей дочерью Лилли и детьми выехали в Германию в августе 1989 г. Оказавшись здесь, в Германии, моя дочь подала заявления на выезд на меня и мою жену Иду, а также на моих детей с их семьями.




Предыдущая глава    Оглавление    Следующая глава

© Эта страница является неотъемлемой частью сайта GESCHICHTE DER WOLGADEUTSCHEN.