Рейтинг@Mail.ru

Как людям в лагерях все становилось безразлично

       Однажды в одном бараке возник пожар. Мы все помогали тушить огонь. Когда крыша уже почти догорела, и огонь перекинулся на чердак, мы вошли в этот барак и увидели, что на нарах совершенно спокойно спят блатные-бытовики. Мы разбудили их и сказали, что крыша их барака сгорела и уже начал гореть чердак, а они повернулись и ответили:

       - Пусть хоть сегодня сгорят все бараки, идите к черту и дайте нам поспать.

       Другая история произошла перед нашей зоной, где стояла инструментальная мастерская, в которой после работы хранились все инструменты - пилы, колуны, топоры и т.д. Наш начальник охраны велел пристроить себе к этой мастерской маленький домик, а также курятник. Как-то субботним вечером начальник охраны находился на партсобрании в головном лагере Мысья, удаленном от нашего лагпункта где-то на 8-10 километров. Примерно в 10 часов вечера была объявлена пожарная тревога, и охрана выгнала нас всех тушить пожар. Когда мы вышли, вся мастерская уже пылала. Мы должны были тушить уже наполовину сгоревшее здание, не имея воды, инструментов, даже лопат, которыми можно было кидать на пламя снег. Мы руками бросали снег в огонь, но все безуспешно. Неподалеку от зоны была конюшня. Там запрягли лошадей в сани с бочками воды, но они не смогли подъехать к мастерской достаточно близко, т.к. там не было дороги, и лежал снег метра 2 толщиной, а лошади застревали в снегу и не могли сдвинуться ни взад, ни вперед. Охрана оповестила своего начальника, находившегося на партсобрании. Он вскоре прибыл и давай кричать:

       - Это же умышленно подожгли фашисты вместе с блатными!

       С нами тушили огонь и блатные-бытовики. Эти мужики нашли себе железные прутья и стали искать в золе жареную курятину от сгоревших кур. Заметив это, начальник опять закричал:

       - Вы что, подлецы, жрать пришли, а не помочь тушить огонь!

       Блатные прикинулись глухими. Этот "вертухай" - так звали зеки шефа-охранника - обогатился за счет вновь прибывших. Когда были захвачены русской армией и затем доставлены к нам так называемые бандеровцы, у некоторых имелись очень хорошие вещи и одежда, которые этот мужчина выманил у них. Эти вещи тоже все сгорели, на что он очень сердился. А зеки были очень рады, что пропали все инструменты и у злого вертухая сгорели все его вещи. Так заключенные смогли передохнуть несколько дней, пока были доставлены новые инструменты.

       В 1945 г., после войны, я был переведен в головной лагпункт "Мысья". Положение в лагерях улучшалось, снабжение продуктами и обращение с заключенными стали получше. Нам давали даже яичный порошок и другие продукты, которые Россия получала от США. Иначе стали обращаться и с мертвецами. Раньше было так: когда заключенный умирал, к его ноге привязывали дощечку с номером и голым ложили в сарай, пока труп не замерзал. Посреди ночи его на телеге доставляли к вахте. Прежде, чем вывезти его из зоны, охранник бил молотком по черепу и телу, убеждаясь, что человек замерз как деревяшка. Тут начальник охраны помечал в своей записной книжке, насколько меньше зеков стало в зоне. За зоной был ров, куда, как скот, сбрасывали трупы. Теперь, уже после войны, поступил приказ: хоронить зеков в нижнем белье. Вскоре после этого появился второй приказ: всех зеков хоронить в нижнем белье и гробах. Нам, медикам, также пришло распоряжение: указывать в актах причиной смерти не пеллагру, а дистрофию. По-моему, однако, этим трупам было плевать на то, что писали в актах о смерти.

       Я снова трудился здесь, в этом головном лагпункте, заведующим амбулаторией. В этой зоне была и больница, где работал еврей по фамилии Бык. У меня была еще помощница, по профессии акушерка. Вне зоны, в бывшем овощном складе, были размещены 300 женщин и девушек из немок-трудармеек.

       С этим Быком у меня были по работе большие сложности. Бык был высокомерным человеком, он хотел казаться умнее всех других медиков. Он заведовал больницей, я - амбулаторией, и каждый отвечал за свою работу. А он все время вмешивался в мою работу. Здесь я хотел бы описать два случая, совсем ухудшивших наши отношения.

       Первый случай был такой. Дело было весной, почти весь снег уже исчез, но там, где работали наши лесорубы, лежал снег вперемешку с водой, так что им весь день приходилось работать в этом водянистом снегу. Однажды некоторые из лучших лесорубов пришли на прием и показали мне свои ноги. Я осмотрел их ноги, где между пальцев, а частично и на подошвах исчезла кожа и виднелось голое мясо. Они попросили меня освободить их на несколько дней от работы. Я их, естественно, освободил и подумал, что через несколько дней их можно будет опять послать работать. На следующий день - к счастью или несчастью - из управления в Соликамске прибыл главврач Лущай. Этот врач прошел мимо моего окна, держа под рукой большую папку, прямо в больницу к Быку. В тот день я освободил где-то 45 заключенных.

       Прошло немного времени, и Бык с этим врачом пришли ко мне в амбулаторию и спросили, сколько заключенных я освободил от работы. Я сказал: 45. Тут они заметили:

       - Мы хотим посмотреть, что это за больные.

       Я сказал своему санитару со знаменитой фамилией Суворов:

       - Иди и позови к нам в амбулаторию всех освобожденных заключенных.

       Они осмотрели этих людей с поврежденной кожей на ногах, вычеркнули их всех из книги, куда я записывал освобожденных зеков, и сказали:

       - Пусть завтра все идут работать в лес.

       Затем Бык сказал этому главврачу:

       - Видишь, как работает наш немец.

       Главврач промолчал, но во мне скопился сильный гнев. Когда эти двое ушли и больные тоже вернулись в свои бараки, я пошел за зону к своему непосредственному главврачу от нашего головного лагпункта, вольнонаемному Василию Дивокову, и сообщил ему обо всем. Он сказал:

       - Иди назад и вызови опять в свою амбулаторию всех больных, я через несколько минут к вам зайду.

       Придя, он осмотрел всех и сказал:

       - Все, кого ты освободил, должны быть освобождены, и вычеркни писанину этих врачей красным карандашом.

       Затем он добавил:

       - Ты их всех освободил правильно.

       Можно себе представить, какие настроения против этого Быка возникли среди заключенных. В тот же вечер в лагерной конторе была проведена комиссия, на которой обследовали всех заключенных, чтобы установить состояние их здоровья. Тут к врачам на эту комиссию пришел заключенный, которого я уже освободил от работы на следующий день. У него под правой лопаткой был большой нарыв, наподобие карбункула. Когда очередь дошла до этого человека, его спросили:

       - Ты был у Иоганнеса в амбулатории?

       Тот сказал:

       - Да, он освободил меня на завтра от работы.

       Бык, увидев этого человека (кажется, он тоже был немцем), разозлился и закричал:

       - Ну-ка, вызовите мне сюда этого Иоганнеса, что это он освобождает от работы здорового человека из-за такого маленького нарывчика, как же нам тогда выполнять план по лесоповалу!

       Я пришел, зашел в комнату, где сидела комиссия, и представился. Тут этот Бык опять начал кричать. Он ведь хотел выслужиться перед начальством и создать себе авторитет. Дверь была открыта, и все рабочие стояли полуголыми в прихожей. Они заглянули и увидели всё, что тут происходило. Я взглянул на Быка и так разозлился, что схватил со стола счеты и сказал:

       - Мне бы разбить этими счетами твою толстую разожравшуюся рожу, а тебя отправить завтра с таким нарывом в лес, и ты бы испытал, как тебе будет работаться целый день с пилой.

       Главврач сидел совсем тихо, не сказав ни слова. Он был такой человек, что шел туда, куда его несло ветром. Заключенные снаружи кричали:

       - Вытащить этого Быка на общие работы, пусть он попробует, как тяжело работать в лесу, да еще с таким нарывом!

       Я вышел, захлопнул за собой дверь и направился прямо к техническому помощнику производственного отделения Фейерштейну, он был еврей. Я от гнева не смог сразу передать этому человеку, что произошло, у меня из глаз текли слезы. Когда меня сильно обижают, у меня всегда появляются слезы, это такая привычка с детских лет. Этот Фейерштейн был добродушный человек. Я сказал ему:

       - С завтрашнего дня я больше не буду работать в амбулатории.

       Он ответил:

       - Успокойся, иди и работай, как работал. Мы знаем, кто такой Иоганнес и кто такой Бык.

       Однако Бык не угомонился и всегда, когда только мог и знал, что что-то не в порядке, подстрекал против меня.

       Тут мне пришла депеша-телеграмма: я должен был вместе с Быком отобрать 30 несколько ослабевших лесорубов и доставить их в Соликамск, в ОПП, т.е. дом отдыха - с тем, чтобы они, отдохнув, опять вернулись к нам, в наш лагпункт. Так мы провели этот отбор, но Бык, не считаясь с моим мнением, включил в список всех больных, дистрофиков, отказчиков от работы и истощенных. Я сказал:

       - Товарищ Бык, ведь на отдых вызываются хорошие, но ослабшие рабочие, а не такие люди, которых надо отправлять в больницу.

       Он ответил:

       - Зачем мне эти люди, они все равно умрут.

       Затем вызвали 30 человек и погрузили их на открытую платформу. Мой шеф В. Дивоков сказал мне:

       - Иди, захвати с собой свой чемоданчик с медикаментами и сопроводи этих людей в Соликамск.

       Он находился от нашего лагпункта примерно в 100 километрах.

       Я взглянул на небо, где появились темные грозовые облака. Подумал: из этих людей некоторые умрут в пути, а я тогда окажусь виновником, и к моему лагерному сроку могут добавить еще несколько лет. Я сказал своему шефу:

       - Я не буду сопровождать этих людей, так как они отобраны неправильно, и не возьму на себя такую ответственность.

       Тогда этот Бык опять закричал:

       - Смотрите, какой это упрямец!

       Я сказал:

       - Ты отобрал этих людей, так будь добр и сопроводи своих "хороших рабочих" сам!

       Тут началось, на меня стали кричать по очереди: сначала воспитатель, потом начальник охраны Пушилин. Они кричали и хотели меня запугать, угрожая мне 10-дневным арестом в карцере. Я сказал, что это в их власти. Тут еще раз закричал главный начальник:

       - Так ты поедешь или нет?

       Я ответил: нет. Он сказал:

       - Увести в карцер на 10 дней.

       Так охранник отвел меня в карцер. Он находился вне зоны, был особо тщательно огорожен и снабжен отдельной охраной. Охрана открыла дверь, снабженную большим замком, и засунула меня в карцер. Дело шло уже к вечеру, в этом карцере стало темно, но распознать окружающее было можно. По обеим сторонам стен стояли многоэтажные нары, имелись также два вентиляционных отверстия и глазок на двери. В углу рядом с дверью стояли параши. В этой камере находились лишь несколько заключенных, это были сплошь отказчики от работы, они лежали на полу и под нарами, некоторые были мне хорошо знакомы. Я лег на одни из нар. Поздно вечером нам принесли ужин - 150 граммов хлеба и кружку воды. Когда, однако, стало совсем темно, я почувствовал, что меня кто-то кусает. После этих укусов появлялся зуд и приходилось чесаться, ты не находил покоя. Я спросил этих парней, лежавших под нарами:

       - Кто это нас так кусает?

       Они сказали:

       - Это наши карцерные клопы, они очень злые, особенно на новичков, поступающих к нам. Поэтому мы лежим на полу, где прохладно, здесь эти проклятые клопы не такие злые.

       Тут я разделся догола, связал и повесил свои тряпки. Теперь я мог защищаться лучше. О сне не было и речи. Так я до 5 часов утра бился с этими клопами.

       Утром, когда снаружи уже немного рассвело, начальник охраны вызвал меня. Тут подошел второй "ангел", как заключенные называли одиночных охранников, и отвел меня в зону к Сукалову из тайной полиции, который трудился в 3-м отделе. Он около получаса допрашивал меня, вновь и вновь допытываясь, в каких отношениях я нахожусь с врачом Быком и как он относится ко мне. Когда я объяснил ему свое мнение и представление об этом Быке, он сказал:

       - Иди назад в карцер, к разводу я дам приказ освободить тебя из карцера.

       Действительно, утром пришел "ангел" и где-то в 6 часов доставил меня в зону.

       Когда меня посадили, моих помощников заставили сопровождать больных в Соликамск за меня. Они отсутствовали 45 дней, пока, наконец, не вернулись. А мне пришлось всю ночь кормить клопов, но все же, думаю, я оказался в выигрыше.

       Вскоре я пришел в контору к бухгалтеру, который сообщил мне, что к нам прибывает новый главврач, а Бык переводится отсюда в другой лагпункт. Действительно, к нам поступили новички, среди которых был и врач. Этот врач принял заведование больницей, а Быка вызвали на вахту для этапирования, и ему пришлось шагать через всю зону со своими тряпками на спине. Все мужики, дежурившие по баракам, вышли наружу, стуча ведрами, тазами и другой домашней утварью. В зоне поднялся шум, некоторые кричали ему вслед:

       - Одним мучителем меньше!

       Когда заключенных переводили из одного лагпункта в другой, должны были присутствовать медики. Стоя вместе с начальством, я посмотрел на Быка и сказал:

       - Желаю Вам счастливого пути.

       Он оглядел меня снизу доверху и ничего не ответил.

       Новый врач Пашкевич был тоже еврей, прибыл из Москвы, но оказался совсем другим человеком - дружелюбным, короче говоря, очень хорошим. Мы работали с ним в согласии, поддерживая хорошие отношения. Этот Пашкевич не боялся начальства, а Бык был трус, он мог загнать под землю всех заключенных, лишь бы сберечь свою шкуру и вести приятную жизнь.

       В это время я получил пропуск, чтобы мог в любой момент выйти из зоны без охраны. Иногда по вечерам мне приходилось вести прием и у трудармеек - девушек и женщин. Приглашали меня и к больным в близлежащие села. Короче говоря, я был почти свободным человеком. К нам с фронта поступало все больше отказников от военной службы и разных других военных преступников. Эти фронтовики в своей униформе были сильными и дерзкими людьми. Один из них, по фамилии Сушков, тоже был высоким, стройным и сильным человеком. Он часто приходил ко мне в амбулаторию и просил освободить его от работы на пару дней. Однажды заключенных на работе пересчитали, и одного из них не хватило. Тут выяснилось, что исчез наш "командир", как мы звали его. Объявили тревогу по лагерю, взяли собак-ищеек, и всем охранникам пришлось отправиться в лес, чтобы разыскать этого Сушкова. Поздно ночью поисковики вернулись без результата. Сушков будто провалился сквозь землю. Прошло несколько дней, и на утренней поверке перед всеми заключенными объявили, что Сушков пойман и находится в тюрьме города Соликамска. Как выяснилось позже, это была ложь. Этим объявлением начальство хотело запугать заключенных, чтобы больше никто не попытался сбежать.

       После этих лет, когда мне приходилось работать в амбулатории почти без отпуска и выходных, я сильно устал, и нервы стали сдавать. Поскольку у меня были очень хорошие отношения с главврачом и главным санитаром, я попросил их назначить меня на другую работу. При больнице была аптека, где работал заведующим некто Иванов.

       У нас в столовой была сцена, где выступали наши "артисты", демонстрируя свое искусство. Так, однажды поздно вечером столовая была заполнена заключенными, и присутствовали также некоторые начальники. Вдруг на сцену вышел в нижнем белье заведующий аптекой Иванов и начал танцевать. Тут же был отдан приказ увести его и посадить на 10 дней в карцер. Как выяснилось, этот Иванов слишком глубоко заглянул в бутылку со спиртным и предстал пьяным перед начальством. На следующий день меня вызвали и написали приказ о моем освобождении от заведования амбулаторией и назначении заведующим аптекой.

       Так я попал на эту легкую работу и избавился от тяжелой работы в амбулатории. У меня появилось свободное время и для прогулок вне зоны - к вольным, а также женщинам и девушкам, так называемым "трудармейкам". Однажды ко мне в аптеку в очень хорошем настроении пришел начальник охраны, его фамилия была Пушилин. Он спросил меня:

       - Не смог бы ты узнать сбежавшего Сушкова, если мы тебе его покажем, ведь этот человек часто приходил к тебе на прием в амбулаторию?

       - Думаю, что да, - ответил я.

       Тогда он сказал:

       - Поедешь завтра утром с моим помощником Зайцевым в Палеву, чтобы установить, Сушков ли этот беглец или нет.

       Тут не откажешься, приказ есть приказ. На следующее утро мы проехали от нашего лагеря где-то 30 километров, почти до Котомыша. Там, в маленькой русской деревеньке, мы заночевали у тещи моего сопровождающего.

       Наутро отправились в Котомыш, там нас встретили. Присутствовали несколько мужчин с лопатами и одна женщина. Мы прошли дальше по дороге километра полтора, и, наконец, один из этих мужчин сказал, что здесь, недалеко от дороги, под елочкой лежит труп. Я поглядел на тело: глаза уже выклевали птицы, уши были обгрызены - наверно, мышами. Он был одет в гражданское, его униформы на нем больше не было. Мой сопровождающий спросил женщину:

       - Узнаёшь одежду, которая на этом человеке?

       Женщина сказала:

       - Да, это была одежда моего мужа.

       Ее муж погиб на фронте. Эта женщина жила в самом конце деревни, совсем одна. Как оказалось, Сушков, подобравшись близко к деревне, наблюдал за женщиной, и когда она покинула дом и пошла на работу, а в жилище никого не осталось, он среди бела дня прокрался в этот двор. Зашел в дом, переоделся у этой женщины в гражданскую одежду, а свою военную униформу зарыл в погребе под картошкой. Он взял с собой и полотенце, которое было у него на шее, когда мы его нашли. У него было при себе мыло, и, конечно, он запасся и продуктами. Поскольку он изголодался, то, наверно, съел сразу очень много - у него при себе было еще изрядно коровьего масла и других продуктов. Тут он сразу заболел, и поскольку было уже довольно холодно (дело было в октябре), улегся под этой елочкой и умер. Потом выпало много снега, и он пролежал под ним до весны. Когда снег стаял, его и обнаружили.

       Мужчины, бывшие с нами, уже выкопали лопатами рядом с этой елочкой могилу, мы положили его туда и зарыли. Затем был составлен акт, под которым подписались мы все, что побег заключенного Сушкова закончился. Я стоял и думал: ведь у этого молодого человека тоже наверняка есть жена и дети, ждущие его возвращения. Это была настоящая могила неизвестного солдата. После войны заключенные, в основном блатные, часто убегали и скрывались. Однако большинство ловили и либо пристреливали, либо обнаруживали с помощью ищеек и возвращали в лагерь изувеченными.

       Наш студент Р. Рейс, подписавший обвинение против меня, получил лишь 5 лет лишения свободы. Однако через 5 лет его не выпустили, ему пришлось, как и мне, отсидеть 10 лет. В 1946 г. стали все чаще выпускать заключенных, отсидевших свой срок, некоторых даже несколькими месяцами раньше. У меня появлялось все больше надежды, что и я еще когда-нибудь выберусь из этой ссылки.

 

Начало моей семейной жизни

       В 1946 г. мне уже был 31 год, и я отсидел 8 из 10 моих лет. Я уже был почти свободен, т.к. мог выйти из этой проклятой зоны в любое время. Рядом с нашей зоной, как я уже упоминал выше, находились женщины и девушки, так называемые трудармейки. Я все чаще приходил к этим женщинам в их бараки, где познакомился со своей нынешней женой - Идой Брейер. Имея возможность, выходил каждый вечер, а если не было возможности, то у нас двоих имелся собственный почтальон - Кнауц, доставлявший нам письма. Однако наша дружба была все же очень секретной и опасной.

       У ворот, через которые я должен был проходить, стоял очень хороший охранник, который тоже знал, почему я так часто оставался вне зоны до ночи. Однажды мне не повезло - когда я часов в 12 ночи вернулся в зону и проходил через вахту, там как раз находился начальник охраны. Я очень быстро и робко прошел через вахту и думал, что уже миновал ее, но шеф крикнул:

       - Назад! Ты что, не знаешь, что все заключенные должны с 20 часов находиться в зоне?!

       Я сказал, что знаю.

       - Ну, - спросил начальник, - и где же ты был так долго?

       Я сказал, что ходил покупать молоко. Тогда он заорал на меня. Наконец, он сказал:

       - Тут же исчезни в своей аптеке!

       Я часто находился вне зоны несколько часов, охранник Катаулин знал мою тайну. Наша дружба с Идой все более крепла - думаю, тут была уже и любовь.

       Мы подготовили себе и кусок земли, где посадили для нас на зиму картошки. Участок приходилось готовить с трудом, нужно было вытащить из земли пни и корни. Картошка на этом клочке земли росла очень хорошо. Она как раз стояла в цвету, когда заморозки побили нашу картошку, так что урожай у нас оказался очень плохим. Мы также достали осенью бочку и заквасили себе изрядное количество капусты. Когда мы квасили капусту, то оба не жалели соли, т.к. хотели сделать наше дело хорошо. Однако ни я, ни Ида не знали, сколько нам нужно ее использовать. Эта бочка с капустой стояла у моего шефа - вольнонаемного Дивокова, и нам пришлось все это проделать тоже в глубокой тайне. На праздник мы достали приличную порцию уже квашеной капусты и хотели приготовить себе хороший обед - кажется, капусту с картофельным пюре. Прежде чем положить капусту в котелок, я попробовал, хорошо ли она уже заквасилась. Однако когда я положил капусту в рот, то оказалось, что она посолена настолько сильно, что мой язык одеревенел и из глаз покатились слезы. Ида тоже попробовала, но быстро выплюнула ее и сказала:

       - Боже мой, эту капусту нельзя есть.

       Ида спросила меня, зачем мы так сильно посолили эту капусту, и я сказал:

       - Капуста посолена настолько крепко, насколько крепка наша любовь.

       Ида, повредив себе руку, работала в конторе, в плановом отделе, где ее шефом был тоже заключенный, еврей Цукерман. С Идой на общих работах произошел несчастный случай, и она сломала себе 4 пальца левой руки. Здесь можно было бы без конца писать и писать, как нам приходилось втайне, всегда с большими сложностями и опасностями пробиваться к цели. Так подошел последний год заключения - 1948-й. Я, насколько это было возможно, подготовился к своему освобождению. Однако последний год стал для меня изо всех 10 лет самым длинным, теперь я считал не только месяцы и дни, но и часы.

       Тут встал большой вопрос: как сделать так, чтобы вместе со мной из этого лагеря смогла выйти и моя горячо любимая Ида? Девушек-трудармеек в 1948 г. еще не отпускали. Однако я находился в очень хороших отношениях со своим начальником, врачом Пашкевичем. Я подготовил этого Пашкевича, изложив ему проблему с моей возлюбленной, чтобы они с главврачом Лущаем, когда тот вновь приедет, актировали мою Иду через комиссию и представили этот акт в главное управление лагеря. Действительно, через некоторое время Лущай прибыл к нам из Соликамска, чтобы проверить нашу работу в аптеке и больнице. Тут я подумал: мне надо быть начеку и подготовить этого человека, чтобы у него было хорошее настроение, когда мы дойдем до моей проблемы. Мы приготовили хороший обед, и я, заведующий аптекой, присутствовал на нем, как всегда бывало в таких случаях. Мой этиловый спирт (Spiritus vini) должен был помочь еще несколько улучшить настроение этого Лущая.

       Когда Лущай достиг должной кондиции, мой шеф Пашкевич сказал:

       - Позови свою возлюбленную Иду сюда в зону, к нам в больницу, пропустим-ка ее через комиссию.

       Я быстро побежал, позвал ее, и они подготовили письмо для освобождения. Это письмо было отправлено в Соликамск на утверждение начальства.

       Однако все было тихо. Срок моего заключения все более приближался к концу, и, казалось, тем медленней тянется время. Я часто видел во сне мою бедную мать, как мы обнимали друг друга и как она плакала.

       Когда я учился в Саратове, у меня тоже была возлюбленная - Мария Бауэр, также студентка нашего института. Эта Бауэр переписывалась с моей матерью и знала, что срок моего заключения скоро закончится. Поэтому она написала мне, чтобы я после освобождения приехал к ней. Почту для нас и трудармейцев приносила девушка, тоже из трудармии. Так это письмо попало в руки моей возлюбленной Иды. Прочитав его, она была совершенно шокирована. Однако я знал из писем моей матери, что Бауэр была замужем за русским и имела с ним ребенка. Этот русский попал на фронт и там погиб. Теперь Бауэр думала, что я после освобождения поеду к ней и начну новую семейную жизнь.

       Я написал ей в ответ очень грубое письмо. Я писал, что "поезд давно ушел" и о моем приезде к ней после освобождения не может быть и речи. Это письмо я отдал своей Иде, чтобы она его прочла и сама сбросила в почтовый ящик. Так что после этого письма с Бауэр, пока я еще находился в лагере, было покончено. Шло время, и наши отношения с Идой становились все нежней, мы находились в согласии друг с другом. Мы оба были влюблены, как говорят, по уши. Мы поклялись и пообещали друг другу, что покинем лагерь вместе, как муж и жена.

       13 марта 1948 г. меня вызвали и сообщили о моем освобождении из этого незабываемого проклятого лагеря. Я всю ночь не мог уснуть, перед моими глазами вновь и вновь представала моя любимая покинутая мать. Вечером, придя к своей возлюбленной, я сообщил ей, что меня освобождают и завтра я еду в Соликамск, чтобы получить свои бумаги свободного гражданина. Тут она начала плакать и сказала:

       - Ты сейчас уедешь и больше не вернешься.

       Я, как только мог, успокоил ее. Затем я сходил в зону, отнес все свои вещи к ней в барак и сказал:

       - Не бойся, пожалуйста, я обязательно вернусь.

       Я поехал в Соликамск с еще несколькими заключенными, которые тоже освобождались. Меня встретили очень вежливо, и все называли меня не заключенным, а товарищем.

       Когда мне подготовили бумаги для моего освобождения, меня спросили, куда я хочу поехать после этого. Я сказал:

       - Хочу к своей матери.

       Тогда мне задали вопрос:

       - А где она проживает?

       - В Казахстане, Талды-Курганская область, - ответил я.

       Они взглянули на карту и сказали:

       - Это пограничная зона, туда мы определенным политзаключенным бумаг не даем.

       Тут я ответил:

       - У меня во всей стране нет больше родственников, к которым я мог бы поехать.

       - Возвращайся в барак и подумай, куда ты хочешь ехать, - сказали мне.

       Я в очень плохом настроении вернулся в барак, где ждали своих бумаг еще некоторые заключенные. Тут я спросил одного человека из Алтайского края:

       - Куда ты хочешь ехать?

       - Я еду в Алтайский край, - ответил он.

       Я сказал:

       - Я хотел в Талды-Курганскую область, но меня не пускают, потому что там погранзона.

       Этот человек предложил:

       - Тогда поехали со мной.

       Так я и сделал: пошел назад в управление и велел подготовить мне бумаги до Алтайского края. Я получил свои бумаги, и мне еще дали денег на покупку билета. Я получил и паспорт для поездки, действительный в течение года. Затем меня вызвали в отдельную комнату, где прочитали длинную проповедь. Мне подсунули бумагу, на которой я должен был расписаться, что на свободе мне никому нельзя говорить ни слова о том, где я находился в лагере, и вообще о лагерном режиме.

       Я вышел на улицу и побежал, как ошпаренная собака, оглядываясь во все стороны, чтобы убедиться, не следует ли за мной охрана. Я пошел на постоялый двор, где останавливались экспедиторы из нашего лагеря, когда приезжали в Соликамск из Мысьи. Здесь я сообщил, что приду сюда ночевать. Затем я вернулся в город и зашел в главное управление нашего Усольлага. Там я хотел узнать о бумагах для освобождения из трудармии моей возлюбленной.

       Когда я туда пришел, у двери стоял охранник. Он попросил у меня разрешение на вход или пропуск. Я сказал, что этого у меня нет. Он ответил, что вход мне запрещен. Я попросил его, объяснил свою ситуацию и сказал, что мне нужно всего несколько минут. Он сказал:

       - Проходи, но только быстро - до кабинета и назад.

       Я пошел в кабинет, где за столами сидели несколько женщин. Спросил:

       - Где мне узнать, как дела с бумагами Брейер Иды по освобождению из трудармии?

       Одна из них сказала:

       - Я посмотрю.

       Затем она сообщила:

       - Бумаги по освобождению Брейер Иды готовы, не хватает только подписи начальника лагеря. Начальник придет сегодня вечером, он на совещании, и если он подпишет, мы сегодня ночью дадим телеграмму в Мысью с приказом об освобождении.

       Я поблагодарил за эту хорошую новость, быстро вернулся на постоялый двор, лег в кровать и уснул. На следующее утро я поехал назад в Мысью - сначала 50 км на машине, затем километров 20 пешком, одному через лес, до 3-го лагпункта.

       На мое счастье, из Мысьи как раз прибыл мой знакомый, который сказал:

       - Доставь назад в Мысью эту упряжку, я поеду дальше на машине.

       Я согласился. Лег глубоко в сани и пустил бежать дикую лошадь, как ей хотелось. Когда я прибыл в Мысью (это были еще километров 12), то лошадь, черный мерин, была вся в мыле. Осмотрев ее, заведующий конным двором Сафронов поглядел на меня и спросил:

       - Что же ты делал с этой лошадью?

       - Ничего, просто пустил ее бежать, куда она хотела, - ответил я.

       Затем я быстро убежал в барак, где жила моя Ида.

       В конце этого барака жил бывший заключенный, еврей, по профессии зубной врач. Он предоставил свою комнату в мое распоряжение, пока я со своей женой не уеду навсегда, для начала - в Соликамск. Сюда мы принесли из бараков наше имущество и жили здесь дней 10, пока не рассчиталась и Ида. Это был для меня счастливый день - днем освободили меня, а ночью в Мысью пришла телеграмма, что моя невеста также освобождена. Когда я вернулся в Мысью и Ида сказала мне, что ее тоже освобождают из трудармии, мы обнялись и оба заплакали от радости. Эти два освобождения из этого дьявольского котла превратили те дни в самые счастливые в нашей жизни.

       Прежде чем окончательно распрощаться с моими товарищами по несчастью, остававшимися в лагере, я зашел и к тому Иванову, у которого когда-то принял аптеку. Я рассказал ему, что бумаги, полученные мной в Соликамске, составлены не так, как мне хотелось: они не позволяют поехать в Казахстан, где проживает моя мать. Он спросил меня:

       - В каком месте живет твоя мать?

       - В Талды-Курганской области, - ответил я.

       Тогда он сказал:

       - Не будь таким дураком, езжай туда, где живет твоя мать, и пошли их всех к черту.

       Этот Иванов настолько убедил меня, что я именно так и сделал: поехал прямиком в Казахстан к своей матери.

       13 марта 1948 г. я и Ида Брейер выехали из Мысьи на санях с нашим скудным имуществом. Был теплый мартовский день, крупными хлопьями падал небольшой снег. Мы в санях очень тесно прижались друг к другу и поехали в радостном, счастливом настроении - на свободу!

       Мои воспоминания с момента освобождения до выезда в Германию - это уже совсем другая история.

20.11.1992 г.




Предыдущая глава    Оглавление    Следующая глава

© Эта страница является неотъемлемой частью сайта GESCHICHTE DER WOLGADEUTSCHEN.