Рейтинг@Mail.ru

Как я с общих работ попал в медицину

       Мой сосед по верхним нарам тоже был из Саратова. Это был пожилой человек по фамилии Вагнер. Этот мужчина часто болел и при этом постоянно посещал амбулаторию. Придя однажды вечером оттуда, он сказал мне вполне серьезно:

       - Эммануил, ты ведь почти врач. Ты бы мог работать лучше, чем этот фельдшер в нашей амбулатории. Пойдем туда завтра, и погляди, как этот человек там работает.

       Мы пошли туда, где в большой комнате принимал больных этот "медик". Я посмотрел на него: он стоял в грязном, изорванном белом халате, как мясник. На длинной скамье сидел целый ряд мужчин, держа свои ноги в больших тазах, где находился раствор марганцовки. Я глядел, что этот медик собирается делать с мужиками дальше. Все эти мужчины отморозили на работе в лесу пальцы ног. Большинство пальцев были уже совсем черные и сухие - отмершие. Так он их размягчал и затем отрезал или отстригал щипцами. Мы вернулись, приготовились к ночлегу, и тут мой сосед спросил:

       - Как думаешь, ты бы мог работать так в амбулатории?

       - Работать так я, конечно, не могу, - сказал я, - но могу по-другому, как меня учили в институте.

       Когда я на следующий день рассказал на работе моим товарищам, что планирую подать заявление, чтобы получить работу, где мне удастся применить свои знания, они сказали:

       - Из этого ничего не выйдет.

       - Попробую, возможно, и получится, - сказал я.

       Когда я вечером вернулся домой, Вагнер сказал, что мы должны подготовить заявление. Правда, у нас не было бумаги, но имелся карандаш. Мы позаимствовали у одного заключенного бересты. Дело было в понедельник.

       - Не отдавай это заявление сегодня, - сказал Вагнер, - понедельник - день тяжелый, отдай его во вторник.

       Во вторник я пошел к начальнику лагпункта по фамилии Чернышев. В прошлом он тоже был заключенным, но теперь уже освободился. Он сказал:

       - Я передам твое письмо дальше, в главное управление в Соликамске.

       Я продолжал прилежно трудиться со своими товарищами-узбеками примерно еще месяц. Вдруг поздно вечером к нам в барак пришел наш прораб и крикнул:

       - Иоганнес, идем со мной в Красный уголок.

       Я испугался, подумал: что там еще стряслось? Идти так поздно одному в Красный уголок - это подозрительно. Открыв дверь, я увидел, что за длинным столом сидит почти все наше лагерное руководство: начальник лагпункта, нарядчик, воспитатель, комендант, а также представитель 3-го отдела (тайной полиции) и посредине - не знакомая мне женщина в белой шубе.

       Они спросили у меня мою фамилию, затем о том, где я учился до ареста, где в данный момент работаю и т.д. Тогда эта женщина стала задавать мне разные вопросы - все по медицине. Я ответил ей на все вопросы, т.к. они были мне хорошо знакомы. Затем женщина повернула голову к нашему лагерному начальнику и сказала очень тихо, но я хорошо ее расслышал:

       - Этот человек хорошо разбирается в медицине в теоретическом плане, его можно назначить медиком у вас на 17-м лагпункте.

       Когда я это услышал, мне стало ясно, что теперь я смогу работать в зоне и больше не должен буду ходить в лес на общие работы. Я пошел назад в свой барак и сказал моему коллеге Вагнеру:

       - Если теперь меня благополучно назначат в амбулаторию, то я спасен.

       - Это очень хорошо и для меня, - сказал Вагнер.

       Он знал, что в лагере медик играет большую роль в судьбе и выживании заключенных.

       На следующее утро, перед тем, как выгнать на работу всех заключенных, к нам в барак пришел нарядчик и крикнул:

       - Иоганнес сегодня останется в зоне и пойдет в кабинет к лагерному начальнику, когда все уйдут из зоны на работу.

       Когда я пришел в кабинет к этому начальнику, он указал мне на мягкое кресло и сказал:

       - Поздравляю тебя с назначением помощником врача в нашей амбулатории.

       Затем он подошел ко мне совсем близко и добавил:

       - У меня к тебе большая просьба. В ближайшие дни мы ждем из Москвы большую авторитетную комиссию. Они хотят проверить санитарное состояние в нашем лагере. Заключенные завшивлены, особенно в 4-м бараке. И клопы тоже распространились очень сильно. Прошу тебя, помоги мне выпутаться из этой неприятности. Я временно назначаю тебя заведующим баней и прачечной. Бывший заведующий, татарин Хараулин, отсидел свой срок, освобождается и послезавтра едет домой. Если тебе удастся уничтожить клопов и вшей, ты будешь работать помощником врача в амбулатории.

       Я взял себе нескольких мужиков и сани с двумя лошадьми, чтобы вывезти одежду и тряпье в так называемую прожарку, где тряпки дезинфицировались при жаре. Мы обдали нары кипятком, чтобы сдохли все клопы. Вечером, когда заключенные пришли с работы, мы пропустили обитателей этого барака в зону через баню, где им выстригли все места, на которых только растут волосы у человека, и затем разрешили им вернуться в барак. Так я со своими помощниками 2 раза обработал все 8 бараков. После этого мою работу должна была оценить местная комиссия, был проведен основательный контроль. Вечером лагерный начальник вызвал меня к себе, поблагодарил и сказал:

       - С завтрашнего дня, т.е. с 20 марта, ты имеешь право работать помощником врача с врачом Язвинским (латышом).

       На следующее утро я пошел в амбулаторию, представился этому врачу, и он сказал:

       - Я уже в курсе, это очень хорошо, что у меня наконец-то будет помощник.

       Он работал один со старой уборщицей. Затем он добавил:

       - Иди в соседнюю комнату, и после приема мы познакомимся поближе.

       В это время уборщица принесла из кухни обед. Она поставила еду на стол и сказала:

       - Ешьте, а я пройду к врачу.

       Я оглядел эту посудину с супом-лапшой и овсяной кашей и подумал:

       - Для меня это, однако, хорошая порция.

       Еда показалась мне вкусной, и я съел все, что принесла эта женщина. После приема врач пришел ко мне в комнату и заглянул в эту посудину, которая была совершенно пустой. Однако он ничего не сказал, пошел к своему шкафчику, взял сухарь и приготовил к нему чай, чтобы утолить свой голод.

       Позже, через неделю, мы поговорили о том, как тяжело приходится страдать от голода заключенным.

       - Да, - сказал он, - ты тоже довольно сильно изголодался, когда пришел к нам.

       - Почему? - спросил я.

       - Когда уборщица в первый раз принесла еду нам троим, ты съел все три порции.

       Мы расхохотались, когда я сказал, что в тот раз немного ошибся. Я ведь подумал, что это была порция только для меня одного.

       Этот врач повел меня в больницу, где лежали 10 больных, и проэкзаменовал. Я должен был обследовать всех этих десятерых мужчин и установить правильные диагнозы. Это не явилось для меня особой проблемой. Затем он сказал мне:

       - Твоя работа - трижды в день посетить кухню, проконтролировать перед раздачей еду и отметить в журнале, насколько хорошо приготовлено блюдо.

       Я подумал, что это для меня неплохая работа.

       - Во-вторых, - продолжал он, - ты должен следить, чтобы во всех бараках каждый день мылись полы, чтобы к вечеру в бочках была приготовлена кипяченая вода и т.д.

       Так я 2 месяца проработал с этим врачом. Мне редко приходилось самостоятельно вести прием - только иногда по вечерам.

       Незадолго до того, как поступил приказ, что все заключенные 17-го лагпункта распределяются по другим лагпунктам, а 17-й закрывается, мы получили нового врача. Он был из Москвы, по фамилии Бронштейн, еврей. Этот человек был очень большим лодырем, он вечно лежал на животе, читал книги и курил свою трубку. Тут мне в последние дни пришлось выполнять одному всю работу. Из последнего лагпункта нас загнали на ОЛП (отдельный лагпункт) "Булатовая". Здесь нам всем пришлось ходить на общие работы, километра за 4, где мы должны были разгружать суда с продуктами. Это была чертовски тяжелая работа. Надо было доставлять на спине 80-килограммовые мешки с мукой по крутому песчаному берегу на гору, в большой лагерь. Неподалеку от этих судов находился другой лагпункт - "Березовая". Мы трудились до глубокой ночи. После работы нас заперли в этот лагпункт. Там работал другой врач, тоже из Москвы, Исаак Эпштейн. Его помощником был Строма, также студент нашего института. Этот Эпштейн сказал:

       - Я вытащу вас с общих работ.

       Затем мы опять вернулись в "Булатовую", где я некоторое время проработал у профессора Березнева. Он писал научную работу о болезни "пеллагра". Тут внезапно поступил приказ, что меня с Бронштейном откомандировывают в "Березовую", где работал Эпштейн. Когда мы прибыли туда, нас встретил Эпштейн, улыбавшийся издали. Он сказал:

       - Это я добился, чтобы вас обоих откомандировали к нам. Я сказал, что привезли мясо, по-видимому, зараженное инфекцией. Заключенные его ели, и теперь они все должны получить профилактические прививки от этой инфекционной болезни, иначе может возникнуть массовая смертность.

       Это Эпштейн сказал только для того, чтобы вытащить нас с общих работ. Мы не делали профилактических прививок - мы устроились в амбулатории очень хорошо.

       В это время освободился Строма, он поехал в Саратов и продолжил учебу в тамошнем институте. Меня назначили на его место, помощником к Эпштейну. В этом 1939 г. освободились очень многие заключенные. Однажды я пришел с работы и, проходя по зоне, встретил нарядчика, который крикнул мне:

       - Иоганнес, тебя освобождают!

       Я пошел в амбулаторию. По пути туда встретил главврача. Он обнял меня и сказал:

       - Эммануил, ты свободен!

       - Откуда Вы знаете, что меня освободили? - спросил я его.

       - Я сегодня говорил по телефону с нашей начальницей санитарного отдела Муратовой. Она мне сказала: Иоганнеса выпускают на свободу, и на его место мы направляем Георгиевского.

       Я от радости не мог ни спать, ни есть, ни работать. Так я прождал день, что меня вызовут для освобождения. Два дня, три дня - и тут все заглохло. Это были самые трудные дни, пережитые мной в моей жизни. В этот период из нашего лагпункта так больше никого и не освободили. Мой брат Филипп, находившийся в другом лагере, освободился в то время. От моей дорогой покинутой матери я получал письма очень редко. Однажды она написала мне, что получила письма от моих братьев Теодора и Филиппа, но от отца до сих пор нет ни единого известия. Я все время думал: может, мой отец сидит здесь, в нашем лагере? Так я написал прошение в Москву, в так называемый ГУЛАГ, т.е. Главное управление всех лагерей огромного Советского государства. Через месяц меня вызвали в третий отдел - секретную службу. Здесь меня спросили, писал ли я заявление в Москву по поводу своего отца. Я ответил: да. Этот человек вытащил бумагу и сказал, не глядя мне в лицо:

       - Твой отец, Филипп Иоганнес, осужден к 10 годам лишения свободы, без разрешения на свидания, а также без права переписки.

       Я все время задавал себе вопрос: где может находиться мой отец? Как выяснилось позже, это был первый обман по поводу местонахождения отца. Так я проработал еще некоторое время с врачом Эпштейном.

       В 1940 г. меня перевели в Котомыш, другой лагпункт, на сей раз уже в качестве заведующего амбулаторией. Там до этого заведовал старый поляк. Однако когда я прибыл в этот лагпункт, заведующим назначили меня, а этого поляка Скачковского - моим помощником. Его работа состояла в том, чтобы находиться с санитарной сумкой у рабочих в лесу и в случае, если кто-то травмируется, оказать первую помощь. Так мы несколько месяцев проработали вдвоем. Однако этот поляк был недоволен своей должностью, он хотел опять заведовать амбулаторией. Так этот Скачковский начал вести среди рабочих в лесу сильную агитацию против меня. Он играл в одну игру против меня и с блатными - шпаной, убийцами. Ко мне часто приходили так называемые "пятьдесят восьмые" и говорили:

       - Филиппыч, против тебя на работе в лесу ведется большая агитация. Он всегда говорит, что этот "фриц" боится освобождать от работы много лесорубов. Мол, если бы я мог работать на его месте, я бы больше освобождал от работы.

       Этот поляк приписал мне еще много глупостей. Решив, что это уже слишком, я позвонил моему шефу и все ему объяснил. Он сказал мне:

       - В ближайшие дни я заеду и все урегулирую.

       Действительно, через несколько дней прибыл мой начальник с еще несколькими врачами, и они проконтролировали мою работу. После этого контроля они выявили и Скачковского с несколькими свидетелями того, где и когда он высказывался против меня на работе среди рабочих. После этого разговора мой шеф сказал:

       - Товарищ Скачковский, с завтрашнего дня ты уже не медик, а лесоруб.

       Позже этого "героя" перевели на другой лагпункт, где он вскоре умер от недоедания.

       Так зачастую бывали моменты, когда моя жизнь оказывалась на кону. Меня часто мучили и блатные, т.е. головорезы, убийцы, которые проигрывали мою голову в карты. Однако я каждый раз удачно отделывался - должен сказать, что был счастливчиком. Наверно, был ангел-хранитель, защищавший меня. Ты ведь всегда надеялся, что однажды, наконец, выберешься из этого дьявольского котла. Так было в лагере - борьба за свою бедную жизнь.

 

Лагерная жизнь после начала войны

       Утром 22 июня 1941 г. я пришел на вахту. Я хотел пойти из зоны к одному больному из числа гражданских. У меня ведь было разрешение, что я в любое время могу выйти из зоны. Тут охранник закричал на меня:

       - Назад, никому нельзя покидать зону!

       Затем всех заключенных, уже работавших в лесу, отпустили назад в зону. Мы спрашивали друг друга: "Что случилось?" Лишь 23 июня мы узнали, что началась война между Германией и Россией. Теперь нас очень строго охраняли, и вообще с нами обращались очень грубо.

       В начале 1942 г. меня опять перевели в другой лагпункт. Когда я проработал там некоторое время, прибыли новички, при приеме которых мне нужно было присутствовать. Когда мы собрали их в прихожей, я осмотрел всех, и среди них оказался и мой преподаватель по мединституту Адольф Рис, он вел у нас предмет "марксизм-ленинизм". Я подошел к нему, осмотрел его и спросил:

       - Вы ведь Адольф Рис?

       - Точно, это я.

       Он немного подумал и затем сказал:

       - Ты же Иоганнес, студент немецкого отделения Саратовского мединститута?

       - Именно так, - ответил я.

       Он сильно исхудал. Я часто подкармливал его у себя в амбулатории и освобождал от работы. Через несколько недель он очень хорошо поправился. Однако его опять убрали от нас в другой лагпункт, где он и умер. Этот А. Рис был очень высокий сильный человек. Тут я хотел бы добавить из собственного опыта, что первыми гибли высокие сильные мужчины, а во вторую очередь - курильщики, т.к. они часто выменивали на табак последний кусочек хлеба.

       Весной наш лагпункт снова расформировали. Я попал в очень плохой лагпункт, где почти все заключенные были истощенными, так называемыми дистрофиками. В большинстве своем они настолько ослабли, что не могли ходить на работу в лес. Те, что еще ходили, должны были идти километров за 8 в лес и валить деревья. Начальником этого лагпункта был инвалид с фронта, очень нехороший человек. Он не сочувствовал бедным заключенным. Иногда они возвращались назад с работы поздним вечером, совсем изможденными и уставшими. Их встречали перед зоной, и тут бригадира спрашивали:

       - Вы выполнили план, который мы вам дали?

       Если было недовыполнено несколько кубометров, то вся бригада должна была опять идти в лес за 8 километров и выполнять остаток плана. Некоторые плакали и просили, чтобы их не отправляли назад. Но им приходилось опять идти в лес, тут не было милосердия и пощады.

       Иногда случалось, что некоторые умирали у костров в лесу. Когда я прибыл на этот лагпункт, дела со снабжением продуктами обстояли очень печально и плохо. Порой не было хлеба, а только суп изо ржи и каша, сваренная тоже из зерен ржи, - рожь не перемалывалась на крупу. Как заключенные поедали рожь, так же они и доносили ее до туалета. Поэтому было множество болевших поносом. Сюда в то время попал и наш студент Р. Рейс - тот, что подписался против меня у следователя. Однажды вечером он пришел ко мне в амбулаторию и сказал:

       - Иоганнес, мне придется здесь умереть, я не смогу больше выдержать.

       Он уже опух от голода, особенно ноги до колен. Я освободил его на несколько дней и помог ему с едой. Затем я отправил его с другими больными в районную больницу в Котомыш.

       Я несколько раз обращался к начальству, чтобы улучшить снабжение продуктами, но безрезультатно. Заключенные все больше слабели, и смертность все росла. У меня тоже была маленькая больница, где мне однажды пришлось стать свидетелем, как ночью умерли 50% больных и еще некоторые в бараках. Я больше не мог на все это смотреть, да и боялся, что могу попасть под суд. Так я написал и позвонил по всем инстанциям, сообщив о положении на этом лагпункте. Через несколько дней прибыла комиссия из главного управления лагеря, осмотрела всех заключенных и перевела в больницу в Котомыш совсем слабых и больных. Через неделю поступил приказ: перевести в Котомыш всех заключенных. Так попал в Котомыш и я с оставшимися заключенными - все на общие работы.

       Затем меня опять перевели в другой лагпункт. Здесь находились одни сильные лесорубы, и вообще это был один из лучших лагпунктов. Тут меня снова назначили заведующим амбулаторией, где со мной работала помощницей еще одна еврейка. Здесь была и больница на 10 коек. Однажды мой начальник позвал меня к телефону и сказал:

       - Завтра к вам прибывают новые заключенные, и среди них - врач по фамилии Жуков, заведующим будет он.

       Тут я испугался, что мне опять придется идти на общие работы. Появившись в зоне, этот врач оказался высоким сильным мужчиной с усами и в темных очках - короче говоря, человеком, внушающим уважение.

       Я хотел передать ему как заведующему все движимое и недвижимое имущество нашей амбулатории и больницы, но он отказался. На приемах он всегда выдвигал меня вперед, и когда нужно было выписать рецепт на латыни, просил меня. Проставляя диагноз в журнале, он писал такую чушь, которую не мог понять ни один черт. У меня возникло тайное подозрение, что это вообще не медик.

       По утрам мне всегда приходилось рано вставать, снимать на кухне пробу с еды и записывать в журнале, как она приготовлена. Когда заключенных выгоняли из зоны, я обходил все бараки. Я следил, чтобы все дежурные по баракам вымыли полы и вообще в помещениях были чистота и порядок. Дежурный был также обязан приготовить к вечеру большую кадку с кипяченой водой. Должна была стоять и маленькая бочка с хвойным экстрактом. Все должны были пить этот экстракт как антицинготный. В этом экстракте должен был содержаться витамин "С", хорошее средство от цинги. После этого я возвращался в амбулаторию и будил своего шефа, еще не успевшего очнуться от ночного сна.

       Однажды я пошел после завтрака к парикмахеру. Я сидел в кресле и мог хорошо видеть в зеркало, что происходит снаружи. Вдруг я увидел, что мимо окна пробежала моя помощница, Анна Михайловна, да так, что она со своими кудрями смотрелась на ветру, как вихрь в белом халате. Она кричала:

       - Где Филиппыч?

       Я выбежал и спросил:

       - Что случилось?

       - Идемте скорей в амбулаторию и поглядите, что там творится, - сказала она.

       Я быстро побежал туда и увидел лежавшего на носилках мужчину с открытым переломом правой ноги и в запачканной кровью одежде. Мой шеф лежал рядом и был без сознания. Моя помощница сказала, что когда "врач" хотел наложить этому человеку повязку и увидел кровь, то упал без чувств. Я обработал травмированного и перевел его в свою больницу. Помощница призвала меня:

       - Верните же поскорей к жизни нашего шефа!

       Я ответил, что это не к спеху. Затем я поднес тампон с нашатырем под нос шефа, и так он опять пришел в себя. Тут мне стало ясно, что мой шеф не был настоящим врачом. Я подумал: ну, теперь хватит, мне нужно сообщить начальству свое мнение об этом "враче". Когда я позвонил своему главному начальнику и сказал, что мой шеф - не врач, а шарлатан, он как следует выругал меня и ответил, что я не должен дискредитировать и компрометировать этого врача.

       Через какое-то время "врача" перевели в районную больницу, где работал мой коллега Р. Рейс. Я сообщил ему свое подозрение о том, что за врач был переведен от меня к ним. В этой больнице работали несколько врачей, которые очень быстро его разоблачили. Его посадили, и он попал под лагерный суд. Так заключенные использовали разные средства, чтобы только не работать в лесу и не помереть доходягами.

       Вновь и вновь шла борьба за выживание. Здесь я хочу описать еще один эпизод, как блатная шпана хотела пристроить одного из своих дружков шеф-поваром на кухню. Как-то вечером ко мне в амбулаторию пришла целая делегация, неся тарелку с супом-баландой, в которой лежал маленький мышонок. Они закричали:

       - Смотри, Филиппыч, чем нас кормит этот повар, его надо выгнать!

       Я присмотрелся к этому мышонку и попробовал, можно ли вытащить его волосы. Однако волосы сидели крепко, их нельзя было вытянуть из шкурки.

       - Что вы меня обманываете? Если бы этот мышонок побывал в котле, он бы не только остался без волос, но и разварился до кожи и костей!

       Тут эти "герои" раскраснелись, как розы, и исчезли из амбулатории. Так блатные планировали изгнать из кухни этого шеф-повара. Если бы я согласился с ними, то повара сняли бы с этой работы.

       Так ты все время оказывался меж двух огней. Заключенные снизу требовали от меня невозможного. Сверху давило лагерное начальство. То ты превысил число больничных листов, то тебя вызывали на ковер и ругали:

       - Ты - фриц, фашист, ты освобождаешь только фашистов!

       В 1945 г. меня перевели в лагпункт "Азанка", где я проработал недолго. Затем я в 1946 г. попал на лагпункт "82-й квартал". Это был, кажется, уже 8-й лагпункт, который я перенес в своей лагерной жизни. Этот лагпункт был небольшой. Здесь было совсем мало заключенных - всего 6-8 бараков, и некоторые стояли пустыми, не заселенными.

       Однажды я сидел в домике на вахте и беседовал с охранником о положении на фронте. Вдруг мы услышали неподалеку от нашего домика выстрел, а после него - жалобный крик. Мы оба выбежали, чтобы посмотреть, что случилось. Тут выяснилось, что один парень зашел на 2 метра в охранную зону, чтобы сорвать там себе немного черники. Человек, сидевший со мной на вахте, сказал:

       - Этот дурак на вышке ранил парня.

       Я хотел подбежать к этому раненому юноше, но человек сверху выстрелил и в меня и закричал:

       - Назад, не то пристрелю тебя, как собаку!

       Затем этого юношу доставили ко мне в амбулаторию. Как оказалось, ему было 17 лет, и он не относился к "58-м". Ему дали только 4 года, и до его освобождения оставались всего 4 месяца. Эта собака совершенно раздробила парню кость на правой руке, так что он стал пожизненным инвалидом. Юношу звали Василий Волков. Так этот парень потерял руку из-за пары ягод. Уже в конце войны красноармейцев, охранявших нас на вышках, призвали на фронт, и на их место назначили местных пожилых мужчин из так называемых чалдонов. Начальство так проинформировало этих стариков, натравив на нас, "58-х": им внушили, что все мы - ярые фашисты, политические государственные преступники.

       Здесь я хотел бы описать еще один эпизод, когда моя собственная жизнь, как говорят, висела на волоске. Дело было уже поздно вечером, все рабочие возвратились из леса. Пришел охранник и сказал:

       - Шесть обессиленных заключенных остались в лесу, они сидят там у костра.

       Тут в сани запрягли двух лошадей, и мы поехали, т.к. в таких случаях должен был присутствовать медик. Мы нашли этих бедных людей и погрузили их на сани. Я и возчик сидели совсем близко позади этих лошадей. Эти тоже малосильные лошади с большим трудом тянули сани. Мой возчик вновь и вновь бил бедных животных - не кнутом, а палкой. Когда возчик опять очень резко стукнул лошадь, она ударила назад с такой силой и скоростью и так близко возле моей головы, что моя шапка улетела в снег далеко в сторону. Мы оба так испугались, что не могли сказать ни слова. Если бы эта скотина попала по мне, то я бы, несомненно, должен был испустить дух там в лесу. Тут мне опять повезло, что смерть прошла мимо совсем близко от меня.

       В нашем лагпункте у меня был хороший коллега, бывший учитель Шерстобитов, он был у нас нарядчиком. Мы часто дразнили его, что он - крутильщик хвостов. Этот бедный парень сказал на уроке одному лентяю:

       - Если ты и дальше будешь так плохо учиться, то даю тебе гарантию, что тебе придется в колхозе крутить хвосты быкам.

       Этого было достаточно, чтобы посадить его на 10 лет. Получилось, что этот учитель против колхозов и ведет антиколхозную агитацию. Об этой угрозе лодырю кто-то донес в тайную полицию, и учитель был отправлен на 10 лет в исправительно-трудовой лагерь.




Предыдущая глава    Оглавление    Следующая глава

© Эта страница является неотъемлемой частью сайта GESCHICHTE DER WOLGADEUTSCHEN.