Рейтинг@Mail.ru

Некоторые воспоминания
о жизни в этом человеческом котле

       Здесь было весело, ведь сюда собрали разных людей с различными специальностями и образованием. Нам не давали книг для чтения или чего-то другого, чтобы проводить время. Мы делали шахматные фигурки из хлеба, а также различные щипковые инструменты - например, балалайки, мандолины, гитары, и все это приходилось изготавливать тайком. Струны для этих инструментов поставляли нам больные: если кто-то попадал в тюремную больницу, то он должен был приносить оттуда проволочную сетку, которой предохраняли окна от проникновения мух. Таково было наше времяпрепровождение и развлечение в этой одинокой и скучной тюремной жизни. Мы музицировали с нашим струнным оркестром в основном по вечерам. Этим музицированием мы поддерживали настроение наших товарищей по заключению. Зачастую в нашу камеру, как дикарь, врывался надзиратель, чтобы отнять у нас инструменты, приобретенные с большим трудом. Но в нашей камере было строгое правило: как только у двери слышалось, что надзиратель орудует замками, объявлялась тревога. В этой камере было ведь свыше 300 человек. Если все они спускались с трехэтажных нар, то пройти не мог никто. Как только кто-нибудь громко кричал "Атас!", то все заключенные тут же оказывались в пространстве между нарами, и надзирателю было невозможно протиснуться в задний угол, где находился наш ансамбль. Так продолжительное время шла "игра в кошки-мышки" с надзирателем. Если он иногда протискивался в задний угол, то инструменты уже были спрятаны под половицами.

       Как-то в субботу, когда мы очень хорошо играли, это можно было услышать издалека - ведь в окнах не было стекол. Вдруг мы увидели, что снаружи перед окнами стоит и беседует все лагерное начальство, затем послышался громкий смех. Дверь внезапно открылась, вошли двое надзирателей и пробились через толпу в задний угол, где уже находились в укрытии наши инструменты. Они вскрыли полы, вытащили все инструменты, вынесли их во двор и ушли вместе с начальством. Мы сквозь зарешеченные окна смотрели вслед нашим любимым инструментам. У руководителя нашего ансамбля г-на Фишера, бывшего солиста оперного оркестра в Саратовском театре, в глазах стояли слезы. Мы долго сидели вместе и ломали себе головы над тем, кто из заключенных донес этому надзирателю о нашем укрытии для инструментов. Это было еще одно доказательство, что и здесь, среди заключенных, а не только среди населения на свободе, имелись шпики (стукачи). Этому шпику повезло, что его предательство не было разоблачено - за такое преступление "тюремный суд" наказывал не годами заключения, а только смертным приговором.

       У нас в камере был и парикмахер, еврей по фамилии Харон. Этот человек регулярно брил нас, у него была самодельная бритва. Откуда он ее взял, никто не знал, ведь такую бритву нельзя было иметь, с этим было очень строго. Как правило, у нас в камерах каждые две недели устраивалась охота на клопов. Мы должны были выходить во двор со всеми вещами, нары разбирались, все ошпаривалось кипятком, чтобы уничтожить клопов. Затем нас опять загоняли внутрь, но сначала проводился строгий осмотр, чтобы никто не мог занести в камеру что-то железное. Наш парикмахер Харон стоял и думал: теперь моя бритва пропала.

       Однако этот еврей очень быстро нашел выход. В нашей камере стояла большая печка, в которой угнездилась приблудная кошка с маленькими котятами. Он поймал эту кошку, привязал ей бритву под животом, и когда разобрали нары, кошка убежала через окно во двор. Когда нас опять загнали и установили нары, кошка тоже вновь возвратилась к своим маленьким котятам. Так наш парикмахер снова получил свой инструмент, которым он заработал себе не один кусок хлеба.

       Так мы прожили нашу тюремную жизнь в этом большом здании с июля до 30 октября 1938 г. Поздно вечером 30 октября в нашу камеру пришли люди, зачитали по списку фамилии очень многих из нас и сказали:

       - Готовьтесь, завтра те из вас, кого мы зачитали, пойдут по этапу!

       Там был и я. Затем они добавили:

       - У кого есть родственники в городе, можете дать нам адрес и написать, что вам нужно из теплой зимней одежды, мы вам ее доставим.

       Да, еще они говорили, что нас всех высылают на север, в холодные края. Я тоже дал адрес своей подруги Бауэр, но из одежды мне ничего не принесли. Я и не хотел одежды, только хотел дать ей знак, что меня этапируют из Саратова. Так что мне пришлось отправиться из Саратова по этапу в летней одежде, которая была на мне, когда 28 мая меня арестовали.

       3 ноября нас доставили в другой большой сарай, где уже находились многие заключенные. Здесь я встретил своих товарищей-студентов Рейнгольда Рейса и Мартина Гоппе. Об этих людях следователь несколько раз говорил мне на допросах, что мы принадлежим к одной антисоветской организации. Когда я увидел Рейса и заговорил с ним, он сказал:

       - Дорогой друг Эммануил, я подписал, что ты был членом нашей антисоветской организации. Я не мог это больше выдержать. Меня били, истязали и мучили, пока я не подписал эту глупость - всё, что они предписали мне и потребовали от меня.

       Теперь мне стало ясно, почему следователь так быстро прекратил меня допрашивать. Этого Рейса арестовали за несколько месяцев до меня. Видимо, я еще гулял на свободе, а в тайной полиции давно лежал на столе приказ о моем аресте.

       Выяснилось также (мне это зачитали уже в лагере), что я по постановлению так называемого Особого совещания получил 10 лет лишения свободы. Далее, собрав нас всех в большом помещении, они протянули до ночи, пока не начали доставлять нас для отправки на товарную станцию. У кого были с собой деньги, тот мог купить себе продуктов. Я купил сахара, масла и сухарей на остатки денег, спрятанных мною в брюках. Так 3 ноября 1938 г. нас, заключенных, погрузили по 25-30 человек в товарные вагоны и под строгой охраной доставили на товарную станцию. Там уже стоял целый эшелон из пустых "телячьих" вагонов. Нас загнали по 48 человек в эти скотские вагоны и заперли двери на замок. Внутри этих вагонов были подготовлены двухэтажные нары.

       Здесь, на этой станции, мы простояли день и ночь. Пришло много родственников, чтобы еще раз увидеть в маленькое зарешеченное окошечко своих отцов, братьев и сыновей и распроститься с ними, помахав рукой. Через это окошечко многие увидели своих арестованных родных в последний раз. Можно себе представить, какие причитания, крики и плач раздавались на этой станции. Все люди стояли метрах в 20 от вагонов, подойти ближе не разрешалось никому. Вдоль нашего эшелона ходили охранники с винтовками на плечах. У нас в вагоне было два знакомых мне учителя - Оберт и Адам Шайдт. Последнего, как и его жену, я знал очень хорошо, они были учителями в Куккусе, в той школе, где я учился. Жена этого Шайдта тоже стояла снаружи среди толпы и плакала, а Шайдт стоял здесь, в 20 метрах, запертый в этот скотский вагон, и также плакал. Так люди прощались через зарешеченное окошечко взмахом руки, в большинстве своем - навсегда. Я не мог ожидать никого, с кем бы мне было проститься.

       К вечеру наш эшелон двинулся, но куда - не знал никто. Перед отправкой наши охранники тщательно простучали деревянной палкой каждую доску, чтобы убедиться, что изнутри никто не подготовил побега заключенных через дырку. Пока мы были в пути, нас аккуратно кормили половиной селедки, небольшим куском хлеба и кипяченой водой; по несколько столовых ложек рыбного супа мы получали не каждый день. Наш эшелон часто направляли на запасный путь, где мы стояли по 28-32 часа. Когда мы стояли на одной станции, было как раз 7 ноября, и мы слышали, как на свободе молодежь развлекалась песнями, играла и гармошка. Это ведь был великий праздник Октября, когда народ получил свободу. Мы сидели все вместе, молчали и внимательно слушали. Старик, лежавший в углу, громко сказал:

       - Да, теперь все мы, находящиеся здесь, получили свободу. Теперь мы все можем совершенно свободно сдохнуть в дремучих сибирских лесах.

       В конце ноября мы прибыли на Средний Урал, на станцию Соликамск. Нас всех выгнали из вагонов, построили по 4 человека в ряд и отогнали на свободное место. По снегу глубиной в полметра мы добрели до этого пустого пространства. Там стоял большой стол, на котором лежали наши формуляры. Здесь наши конвоиры передали нас лагерному начальнику. Затем нас всех стали вызывать и зачитывать нам, к скольким годам лишения свободы мы были приговорены. Тут я впервые услышал, что приговорен к 10 годам по статье 58, пункт 10. Наш студент Р. Рейс, который подписал, что я был у него членом в выдуманной антисоветской организации, получил лишь 5 лет лишения свободы. Затем с нас снова сняли отпечатки пальцев, что нам было уже знакомо, и загнали нас в большой дощатый сарай. В нашем эшелоне было 600 человек, нас пригнали туда, где было уже полно заключенных. Почти все наши 600 человек были молодыми мужчинами. Из нас хотели сделать хороших лесорубов.

       Перед нами поступил эшелон из Москвы - все образованные люди в возрасте. В этом сарае находился и один из так называемых блатных-бытовиков. Почти все нары были сломаны и развалились. Там, где на верхних нарах еще сохранились некоторые доски, сидела блатная шпана и усердно играла в карты. Когда мы вошли и стали один за другим протискиваться в угол, передо мной оказался молодой сильный мужчина, заключенный из летного училища в Энгельсе по фамилии Маслюков, а позади меня - старик, бывший бухгалтер с большой мельницы, расположенной в Саратове вблизи Волги. Имущество этого старичка находилось в мешке за спиной. Когда мы проходили мимо блатных, быстро подскочил один из них, стянул со спины старичка мешок, затащил его наверх к своим дружкам, вытащил пару сапог и принялся их разыгрывать. Старик попросил их вернуть ему вещи, но они продолжали игру.

       Пилот не стал долго на это смотреть. Он подошел совсем близко к этим блатным и сказал:

       - Верните, пожалуйста, этому человеку его вещи.

       Те ответили разными ругательствами, настоящим русским матом. Маслюков еще раз попросил по-хорошему, но ответ был тот же. Тогда этот пилот оторвал от нар доску, тут же оказался наверху и стал бить налево-направо по этим парням. Они очутились на полу, где наши мужики били и пинали их до тех пор, пока они больше не могли встать. Затем их выволокли в дверь и разбросали по снегу. Позже пришел комендант и спросил, что случилось. Наши парни все объяснили ему. Тут комендант поблагодарил и сказал:

       - Эти блатные терроризируют и обворовывают всех вновь прибывших, и мы не можем убрать их отсюда. Если мы вызываем их на этап, они не являются и продолжают творить свои дела.

       Мы улеглись совсем сзади, в углу, сложили наши вещи в одну кучу и установили охрану, чтобы наше имущество не украли. Ночью из-под нар к нашим вещам внезапно протянулась грязная рука. Тут была объявлена тревога, и все наши товарищи оказались на ногах. Охранявший держал вора за руку, мы вытащили его из-под низа, избили до потери сознания и затем выбросили в снег. Тут участвовал и я. Заключенные в лагере делились на две категории: мы были "58-е" или так называемые "политические", а другие - "бытовики-блатные". Это была наша первая встреча с блатными.

       На следующий день вызвали всех наших, т.е. тех, кто был из Саратова. Нас всех снова проверили, установили наши личности. Нам пришлось сложить наши вещи в кучу, т.к. дальше нас должны были погнать пешком, а вещи хотели отправить следом. Так они доставляют наши вещи до сегодняшнего дня. Я тоже кое-что сложил туда, но свое стеганое верблюжье одеяло не отдал, навесил его на себя, т.к. был одет в летний плащ. На улице было около 40° мороза. Я был одет и обут как в мае, когда меня арестовали, - в летнюю одежду и обувь. Нас вновь и вновь пересчитывали, чтобы никто из нас не потерялся и не мог сбежать. Нам всем приходилось приплясывать, чтобы согреть ноги, настолько мы мерзли. Перед отправкой нам объявили инструкцию, гласившую: шаг вправо или влево считается побегом, стрелять будут без предупреждения. Нас сопровождали собаками и винтовками - сзади, спереди и по обеим сторонам.

       Так нас гнали 25 километров, пока мы не прибыли в маленькую деревеньку. Здесь нас распределили по всем домам. Нас согнали настолько тесно, что мы могли только стоять или сидеть. На следующее утро опять выгнали, несколько раз пересчитали, и вновь прежняя "молитва": "Шаг вправо или влево считается побегом, стрелять будем без предупреждения!" Но наши ноги так мерзли, что стоять на месте было невозможно. Нас гнали еще 25 километров, пока не загнали в лагпункт, не занятый заключенными. Здесь мы в первый раз получили суп-баланду, сваренный из рыбьих голов. Бараки не отапливались, там было холодно, все стены были мокрые. Я и еще двое товарищей улеглись на нары и укрылись моим стеганым одеялом. Тут мои товарищи сказали:

       - Ну, ты и хитрый, взял свое теплое одеяло с собой. А мы всё бросили и вряд ли получим это снова.

       На следующее утро мы от боли в ногах едва могли ходить - после 6 месяцев, которые просидели в тюрьме без движения. Однако нам снова пришлось выйти и двигаться дальше. Мы шли опять через лес, примерно 25 километров. Мы, парни, еще кое-как шли, но пожилые мужчины уже почти не могли ходить, они совсем выбились из сил. Тут охранники поиздевались над стариками. Сначала они спустили на людей собак, пинали бедняг ногами, толкали и били своими прикладами. Если люди больше совсем не могли идти, нам, молодым мужчинам, приходилось возвращаться и почти нести их на руках. Так мы все же достигли, наконец, следующего привала. Теперь мы попали в село, к церкви. Нас загнали туда, где уже были подготовлены трехэтажные нары. Все хотели, конечно, на верхние нары, где должно было быть теплей. В церкви не было печки. Было холодно, как на улице. Вверху, на третьем этаже, скапливалось все больше людей. Поздно ночью нары рухнули, в церкви раздались такие крики и вопли, что испугалась охрана. Они стали стрелять в воздух, призывая на помощь. Погибших не было, только несколько травмированных.

       В 4 утра опять дальше. Однако до этого нам всем пришлось стоять в снегу, пока нас несколько раз пересчитали и снова прочли проповедь с предупреждением по поводу побега. Я думал, что отморожу свои ноги в этих летних ботинках. Нам сказали, что следующий привал - последний. Но эти последние 25 километров стали для нас самым тяжелым участком, мы думали, что им не будет конца. Пожилые мужчины вообще не могли больше ходить, и поначалу нам пришлось их тащить. Охрана совсем озверела. Над ними издевались до тех пор, пока они не упали в снег и не стали кричать на помощь. Тогда один из охранников поскакал вперед и вернулся с несколькими санями, на которые мы погрузили слабых старых людей, доставив их к цели вслед за нашей колонной.

       Мы прибыли в ОЛП "Булатовая", это был один из лагпунктов огромного Усольлага. Тут нас опять распределили по рядам, некоторые сидели, другие, что не могли сидеть, лежали в снегу. Теперь всех слабых отделили. Я подумал: эти люди наверняка попадут в такое место, где будет легче, чем там, где окажутся сильные молодые люди. Поэтому я натянул на голову свое теплое одеяло. Тут подошел кто-то и тоже отправил меня к слабым. Мои товарищи крикнули мне:

       - Куда же ты?! Иди назад к нам!

       Так я простился со своими лучшими товарищами, и нас не впустили в зону, а погнали дальше - сказали, еще за 8 километров. Это расстояние мы шли где-то 10 часов. Этот последний участок нашего маршрута был путем страданий. На этом участке бедные люди ложились в снег и не могли больше идти. Тут опять вволю поиздевалась охрана. Они кричали: чтоб вы сдохли, изменники родины, контрики, собаки, симулянты и т.д. Они снова поскакали вперед, привезли сани, погрузили всех лежачих заключенных и доставили к цели и нас. В этом маленьком лагпункте "Вильва" перед нашим прибытием разместили штрафников, это был штрафной лагпункт. Здесь не было бараков - только палатки, внутри было всего несколько нар, большинству заключенных пришлось лежать на холодной земле. Наш провиант состоял из 600 граммов хлеба и кипятка.

       На следующее утро мы получили свои 600 граммов хлеба, баланду и опять кипяток. Затем нас выгнали к воротам и зачитали нам для ознакомления, какую работу мы должны выполнять. Нам нужно было сжигать то, что оставалось после вырубки леса. Пока нас здесь снова пересчитали несколько раз, все мы стояли полчаса в снегу. Я не мог больше выдержать боль, так у меня мерзли ноги. Я стоял в заднем ряду и быстро ушел назад в палатку. Когда все вышли из зоны и ворота заперли, был произведен так называемый контроль: лагерное руководство - начальник лагпункта, нарядчик, воспитатель, комендант и врач - обошли все палатки и осмотрели оставшихся.

       - Смотрите, что у меня на ногах, - сказал я, - пока мы стояли у ворот, у меня едва не отмерзли ноги. Так дело не пойдет.

       Тут меня стали обзывать всеми ругательствами, какие только есть в русском лексиконе. Затем воспитатель сказал:

       - Идем, я дам тебе обувь.

       Мы пошли в его комнатку, отделенную от общей палатки, и он дал мне портянки, а со склада - лапти сантиметров 50 длиной. Обув их и посмотрев сверху вниз на свои ноги, я подумал: "Теперь я выгляжу как настоящий русский". Мне и во сне не снилось, что я в своей жизни буду вынужден ходить в такой обуви. На следующий день нарядчик привел меня в строительную бригаду, работавшую в зоне. В этот день бригада ремонтировала амбулаторию. Это здание было построено из горбыля, и мы еще раз обложили его горбылем, заполнив промежуточное пространство мхом. Я познакомился и с врачом, работавшим в этом здании. В обед он накормил меня хорошим супом. Этот человек был латышом. Я подумал: если бы мне удалось устроиться на такую работу, я был бы спасен.

       На следующее утро, когда всех снова выгнали на работу в лес, я остался в палатке. Затем лагерное начальство вновь обыскало все палатки, чтобы выявить отказчиков от работы. Так они дошли и до меня и спросили:

       - Почему ты опять остался?

       - Я ведь работаю в строительной бригаде.

       - Какой из тебя строитель?

       Тут начальник лагпункта сказал:

       - Оставьте его сегодня еще раз в зоне, но чтобы завтра ты вышел на работу в лес!

       Ночью, когда мы после ужина уже легли, прижавшись, для тепла, друг к другу, и уснули, пришел комендант и крикнул:

       - Встать и с вещами к вахте!

       Так нас погнали гуськом по узкой пешеходной тропе через лес, в другой лагпункт № 17, отдаленный от Вильвы на 8 км. Меня и еще нескольких заключенных разместили в сушилке. Там сушилась одежда, промокавшая от снега за день работы в лесу. Это была просторная комната, в центре которой стояла большая встроенная жестяная печка. Эту печь топили до тех пор, пока она не раскалялась докрасна. Мы разделись догола и улеглись на пол.

       На следующее утро нам нужно было в баню. После этого нас быстро выгнали к воротам на работу. Я попал в бригаду лесорубов, к бригадиру по фамилии Фишер. Он хотел подготовить из нас хороших лесорубов. Однако все мы в этой бригаде Фишера были интеллигентные люди, которые в своей жизни еще не держали в руках топор или пилу. В первый день мы свалили лишь столько сухостоя, сколько требовалось для поддержания большого костра, чтобы он все время хорошо горел, когда мы рассаживались вокруг и, как следует, прогревались. Так продолжалось 3 дня. Мы получали наши 600 граммов хлеба, это был гарантированный паек. На 4-й день нам выдали хлеба за те кубометры древесины, которые мы заготовили в первый день. Вечером, когда мы вернулись с работы и получили хлеб, всем нам в бригаде Фишера досталось по 300 г. Так мы работали несколько дней и по вечерам получали свои 300 г хлеба. Я подумал: если дело так пойдет дальше, мне конец.

       Когда мы через пару дней сидели у нашего костра, к нам на красивом коне подскакал человек и спросил:

       - Кто пойдет со мной, только два человека, чтобы помочь грузить бревна моим мужикам? Они на лошадях вывозят древесину из леса к штабелям.

       Рядом со мной сидел уже пожилой мужчина Руди, и я сказал:

       - Пойдем-ка, попробуем.

       Прибыв туда, мы обнаружили 15 мужчин с 15 лошадями и 15 передками от саней. Мы должны были освобождать бревна от снега и помогать их грузить. Мы, как могли, проработали до обеда. Сил после этого оставалось все меньше и меньше. Вдруг Руди сказал:

       - Я больше не могу помогать.

       Тут мы сели на пень и подождали, пока вернутся возчики. В это время прямо к нам поскакал молодой сильный мужчина.

       - Почему вы не подготовили бревен для погрузки?

       Он заругался и замахал перед нами кнутом. Я думал, он врежет нам пару раз.

       К счастью, прискакал бригадир (этого "героя" уже не было) и спросил:

       - Чего хотел от вас этот парень?

       Я вполне открыто признался, что мы несколько дней просидели на 300-граммовом пайке, и у нас больше нет сил для выполнения такой работы. Тут он сказал:

       - Будете работать здесь, в моей бригаде.

       Он поскакал за этим "героем" и несколько раз стукнул его по голове и спине. Затем он вернулся и сказал:

       - Сколько можете, насколько хватит сил - работайте! А когда устанете, сядьте и отдохните. Этот "герой", наверно, забыл, что когда он пришел ко мне в бригаду из тюрьмы, то был как дистрофик.

       Такого человека, как этот бригадир, невозможно забыть. Его фамилия была Гурченко, он был украинец.

       На третий день, когда мы вечером получали хлеб (все еще в бригаде Фишера), нам зачитали, что всем членам бригады положено 300 граммов хлеба, а нам с Руди - по 1100 граммов. Так мы быстро поправились и попали на "Красную доску", как лучшие рабочие в бригаде Гурченко.

       Однако я был сыт этой работой, т.к. нам весь день приходилось копаться в снегу и к вечеру мы промокали до пупа. Я уже познакомился с другими бригадирами и десятниками. Однажды я спросил одного бригадира, который со своими рабочими доставлял лес к реке и там его штабелевал, не могу ли я перейти в его бригаду. Он сказал, что может это устроить. На следующее утро, перед тем, как нас выгнали на работу, он пришел ко мне в барак и сказал:

       - Сегодня ты пойдешь работать с моей бригадой.

       Этот человек тоже был украинцем, по фамилии Кривенко. Его бригада была поделена на звенья. Так я попал в звено, где были почти одни узбеки. Звеньевым был высокий сильный человек по фамилии Рустамов. С этими парнями я быстро подружился, и мы работали очень хорошо и дружно. Эти узбеки, как хорошие рабочие, имели собственную комнату и очень часто получали из дома посылки с продуктами. Я жил в общем бараке. Когда они получали посылку, то всегда приходили в наш барак и кричали с узбекским акцентом:

       - Иоганнес, идем к нам пить чай!

       Работа здесь тоже была тяжелой, но к вечеру ты был сухим.




Предыдущая глава    Оглавление    Следующая глава

© Эта страница является неотъемлемой частью сайта GESCHICHTE DER WOLGADEUTSCHEN.