Рейтинг@Mail.ru

МОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ И ЛАГЕРНАЯ ЖИЗНЬ
с 28 мая 1938 г. до 13 марта 1948 г.

       28 мая 1938 г. я должен был сдавать во 2-й советской районной больнице Саратова, у профессора Штерна, последний экзамен - рентгенологию и физиотерапию. После сдачи нами последних экзаменов все студенты были в хорошем настроении и веселы. Я сдал и этот экзамен на "очень хорошо". Мы все разошлись, а я пошел один в направлении библиотеки, чтобы сдать взятые мною книги.

       Вдруг меня догнал один из наших студентов, Иоганнес Реймер. Он спросил меня:

       - Что ты так торопишься сдать книги еще сегодня?

       - У меня в кармане билет, я должен быть в санатории и завтра уезжаю.

       Я ведь не имел понятия, что этот Реймер был душегубом. О том, что он являлся агентом тайной полиции, я узнал только в 1957 г., когда перепроверялось обвинение, предъявленное мне в 1938 г. В тот раз меня вызвали в Талды-Курган, в районную прокуратуру, и после этой проверки меня реабилитировали, т.е. признали, что я 10 лет находился в заключении безвинно.

       Сдав мои книги в библиотеку, я в хорошем настроении пошел домой. Перед обедом прошел небольшой дождь, стоял прекрасный весенний день. В тот же вечер я еще раз сходил перед отъездом в театр с нашей студенткой Марией Бауэр, в которую был влюблен. Мы вернулись домой уже поздней ночью. Я проводил ее до комнаты, находившейся на первом этаже нашего студенческого общежития. Когда мы с Марией несколько минут стояли перед ее дверью, где и распрощались, на меня с подозрением посмотрела уборщица. То же самое повторилось, когда я прошел мимо нее в свою комнату, находившуюся на 3 этаже. Все парни уже спали, не считая моего соседа по койке М. Гоппе, который спросил меня, где я находился так долго. Пока мы разговаривали, послышался стук в дверь, и я ее приоткрыл. Кто-то спросил:

       - Здесь живет Иоганнес?

       - Да, это я.

       Это была уборщица, которая следила за мной уже тогда, когда я вернулся домой. Она сказала, чтобы я спустился с ней в канцелярию.

       Тогда я подумал, что тут что-то не так, и сказал своему соседу Гоппе:

       - Сегодня ночью меня арестуют, а ты должен взять мои фотографии и бумаги и передать их Марии Бауэр.

       Когда я спустился в канцелярию, там находились трое мужчин в штатском. Один - видимо, уполномоченный - сказал мне:

       - Руки вверх!

       Я поднял руки, и один из двух остальных обыскал и ощупал все мои карманы. Все мое "оружие", находившееся в карманах, они положили на стол. Тогда первый подал команду:

       - Иди вперед, поднимайся в свою комнату.

       Они конвоировали меня - один сзади, а двое других справа и слева.

       Затем они обыскали все мои вещи и вырвали из каждой тетради, где я записывал лекции, по листу, чтобы взять его с собой. Что за богатства бывают у бедного студента? Теперь, когда они все обыскали, уполномоченный сказал: "Ты арестован", показав мне ордер на мой арест.

       Я сложил немного белья и различных мелочей в свое стеганое теплое одеяло, которое моя мать подбила верблюжьей шерстью, и не знал, какой костюм мне надеть. Один был еще совсем новый, другой - уже поношенный. Тут один из этих троих мужчин сказал мне:

       - Надень поношенный костюм, ты ведь, наверно, скоро вернешься.

       Я со злостью взглянул на него, бросил поношенный костюм и надел на себя совсем новый. Я ведь знал, что из этого дьявольского котла никто не возвращается. Тут первый мужчина сказал:

       - Мы должны составить бумагу, что обыск и арест прошли без эксцессов и прочих нарушений.

       Тогда они позвали двух студентов из соседней комнаты, которые должны были расписаться в качестве свидетелей.

       Затем один сказал, что мы можем идти. Я распрощался с Гоппе и с тяжелым сердцем пошел вниз, на ночную улицу, в сопровождении трех охранников. Так мы дошли до переулка, где стоял "черный воронок", в который они меня посадили. "Воронок" был устроен так, что каждый заключенный сидел один в отдельной камере. Все камеры были уже заняты, каждая была примерно 50 сантиметров шириной и 60 сантиметров длиной, наверху находилась маленькая дырочка для поступления воздуха. Я сидел в самом конце и слышал, что и в других камерах находились такие же заключенные.

       Мы двинулись и подъехали к главному управлению тайной полиции (НКВД). Открылись большие железные ворота, и тут, во дворе, нас выгнали. Все шло очень быстро - наверно, они еще не выполнили свой план на эту ночь. Затем меня с моими вещами завели на 3-й этаж. Мы прошли по длинному коридору и остановились у двери, обтянутой черной кожей. Мой конвоир постучал, и мы услышали, как кто-то сказал басом:

       - Входите!

       Мой конвоир отдал краткий рапорт:

       - Доставил Вам заключенного Эммануила Иоганнеса.

       Тогда незнакомый мужчина, который сидел за столом, заваленным бумагами, сказал моему конвоиру, что тот может идти.

       Я стоял и оглядывал эту большую комнату. Позади человека, сидевшего за столом, на стене висел большой портрет с подписью: "Феликс Эдмундович Дзержинский". Человек на портрете был мне хорошо известен, его называли "Железным комиссаром".

       Человек за столом все рылся в бумагах, лежавших на столе. Затем, не обращая на меня внимания, он спросил:

       - Фамилия, имя, отчество?

       Потом он оглядел меня с головы до ног несимпатичными, большими, порочными, фальшивыми глазами и спросил:

       - Ты подтверждаешь, что являешься членом так называемой антисоветской организации молодежи и студентов города Саратова?

       - Я не имею понятия о такой организации.

       - Если ты не согласен с этим обвинением, то нам придется запереть тебя в тюрьму - возможно, тогда ты вспомнишь свои преступления.

       Так он несколько раз зачитал мне это обвинение, чтобы я под ним расписался. Я вновь и вновь говорил, что не имею понятия. Тогда он сказал:

       - Раз ты не хочешь подписать и признать это обвинение, мы должны посадить тебя в тюрьму, где ты сгниешь.

       Затем он нажал на кнопку, и тут же появился вооруженный конвоир. Он сказал этому конвоиру:

       - Уведите этого упрямца отсюда в тюрьму, где у него будет время подумать о предъявленном ему обвинении.

       Меня доставили вниз, в подвал. Когда мы спускались по лестнице, нам встретился заключенный. Его вели наверх - наверно, на допрос. Согласно правилам, когда встречались двое заключенных, один из них должен был вставать лицом к стене, чтобы заключенные не узнали друг друга. Однако я все же узнал этого человека, это был студент из нашего института, только с русского отделения. Этот студент выглядел ужасно: худой, бледный, обросший, синяки на лице - очевидно, по тем местам его били на допросе. Эта встреча нагнала на меня сильный страх. Когда мы пришли в этот подвал, там уже сидели на скамейках несколько мужчин, и все они должны были смотреть только вперед, на стену. Так мы сидели все в полной тишине, нарушавшейся только при доставке еще одного заключенного. Через некоторое время нас выгнали в "черный воронок" и увезли на улицу Ленина, в тюрьму. Там опять открыли железные замки, и мы попали в тюремный двор. Здесь нас загнали в комнату ожидания. До этого я смог разглядеть это здание снаружи, оно выглядело действительно очень печально. Здание построили в столыпинские времена, к окнам были приделаны ящики из досок, так называемые "намордники", чтобы заключенные не могли выглянуть во двор и на улицу.

       Здесь, в комнате ожидания, мы должны были "сыграть на пианино", т.е. с каждого пальца рук сняли отпечатки. Затем нас обследовали с головы до ног, сняли с брюк ремни, вытянули из ботинок шнурки и срезали все металлическое, даже железные пуговицы. Потом меня доставили на 3-й этаж, в камеру № 94. Эти камеры были предназначены для так называемых заключенных-одиночек - по одному на камеру. В такой камере в то время разместили четырех заключенных. Войдя, я увидел четверо нар, трое из них были заняты и одна, за дверью, еще свободна.

       - Здесь, - сказал надзиратель, - вот твои нары.

       Я разложил свои вещи, лег на нары, надзиратель закрыл дверь и, как было слышно, запер ее. Полежав некоторое время и поглядев на пол, я подумал: "Теперь меня заперли надолго". Затем мы познакомились с товарищами по камере. Один из них был сын профессора Голубева, студент. Его отец заведовал кафедрой химии. Второй мужчина был инженером из Австрии, работавшим на комбайновом заводе, его звали Эрнст. Третий был бухгалтером, экономистом с периферии. Товарищи по камере задали мне разные вопросы, и я коротко им ответил. Я очень опасался, что кто-то из них может быть секретным сотрудником НКВД, так называемым сексотом, т.е. камерным шпиком. Первую ночь я не мог спать, вновь и вновь слышал, как надзиратель шагал взад-вперед по коридору, иногда заглядывая в глазок, чтобы убедиться, что мы все еще живы, т.к. часто бывало, что некоторые заключенные предпринимали попытки самоубийства, которые, однако, удавались редко.

       На следующую ночь, где-то в 11 часов, меня вызвали на первый допрос. Товарищи по камере предупредили меня, чтобы я не подписывал всякие глупости следователя. Меня доставили на "черном воронке" в главное управление на следствие. Мой конвоир вновь привел меня в ту же комнату, но к другому следователю. Мы познакомились, и он сказал:

       - Я твой следователь, моя фамилия Яковенко.

       Сначала он держался со мной вполне корректно. Это называлось "игрой в кошки-мышки". Он опять зачитал мне то же самое обвинение. Оно гласило: я являюсь членом антисоветской организации. Он говорил мне совершенно спокойно и дружелюбно:

       - Ты все равно не выйдешь, только погубишь свое здоровье, советую тебе подписать твое обвинение лучше сразу.

       - Такое обвинение я подписать не могу, - сказал я.

       Заключенных всегда вызывали на допрос по ночам, т.к. считалось, что человек, вырванный из сна, несколько податливей, чем в трезвые дневные часы, чтобы сломить его душу. Так он до раннего утра сотню раз просил меня, чтобы я подписал по-хорошему. Эта "игра в кошки-мышки" продолжалась где-то до 4-5 часов утра. Кошки ведь тоже так ведут себя: поймав мышь, они жрут ее сразу, а еще несколько раз ненамного отпускают и затем пожирают со всеми потрохами. Так мой следователь промучил меня всю ночь. В течение всего допроса я должен был совершенно спокойно стоять в углу. Утром меня опять возвратили в мою камеру.

       На следующую ночь меня снова вызвали на допрос, и так продолжалось три ночи. Когда меня вызвали на третий допрос, пластинка сменилась. Теперь меня уже обвиняли не в том, что я являюсь членом антисоветской организации, а в том, что сам был ее организатором. Мне зачитали и членов моей организации: Рейнгольда Рейса, Мартина Гоппе и других, некоторые из которых были арестованы уже до меня.

       Во время 4-го допроса мой следователь становился все злее, часто кричал на меня и использовал разные ругательства, чтобы подавить меня морально. Находясь на 5-м допросе, я всю ночь простоял в углу, а мой следователь очень старался заставить меня все же подписать и устал так сильно, что уснул за своим столом. Я стоял на ногах уже пятую ночь и также очень устал. Тут я подумал, что пусть мой следователь хорошо поспит, а я тоже немного отдохну. Я быстро опустился на пол и вытянул ноги. Так мы оба отдыхали с полчаса. Внезапно проснувшись, он испугался. Быстро взглянул на свой пистолет, лежавший наготове на столе. Тут он вскочил, подошел ко мне и закричал: "Смотрите-ка, эта собака без разрешения опустилась на пол!", поднес пистолет совсем близко к моему лицу и пнул меня своим сапогом точно по правой берцовой кости. Мне было так больно, что я был готов возопить к небу. Я не мог больше выдержать и произнес ему в лицо настоящее русское ругательство. Тут он закричал:

       - Ах ты, собака, ты еще и ругаешься!

       Затем он успокоился. Он вновь сел за свой большой стол, всегда заваленный бумагами, и разложил их по порядку. Я подумал: наверно, мой допрос подходит к концу. Так оно и было, он вызвал конвоира, который вывел меня и доставил назад, в мою тюремную камеру.

       Потом меня вызвали в шестой раз, но вечером, несколько раньше обычного. Теперь он сказал мне:

       - Ну, ты и упрямец, пора мне с тобой кончать.

       Он вытащил из выдвижного ящика бумагу и зачитал мне, что Эммануил Иоганнес считает себя невиновным и отвергает, т.е. отрицает все предъявленное ему в качестве обвинения. Я ее прочел и затем должен был подписать в нескольких местах.

       Он выдал мне на руки деньги, которые они отняли у меня при аресте, 60 рублей. Затем он опять вызвал моего конвоира и сказал ему:

       - Отведи этого упрямца назад в камеру.

       Я сначала думал, что меня освободят, но моя радость была напрасной. Меня вновь вернули в мою камеру. По пути в тюрьму я подумал, что там отберут 60 рублей, и они пропадут. Я спрятал 30 рублей в штанину. Когда я вошел в тюрьму, охранник совсем не обследовал меня, но я отдал остальные 30 рублей и получил на них квитанцию. Правда, я очень опасался, как бы мой следователь не сообщил по телефону в тюрьму, что передал мне 60 рублей. Однако все прошло очень гладко. На этом мое следствие и допросы были завершены.

       На следующий день пришел надзиратель, вызвал меня и сказал:

       - Тебя переводят в другую камеру.

       Я попал во двор и через столь долгое время вновь увидел дневной свет. Меня вместе с еще несколькими заключенными из различных камер погнали в баню, где уже мылись около 50 человек. Я тоже начал мыться, но один человек внезапно хлопнул меня по плечу. Я оглянулся - это был мой преподаватель, доцент Ауэрбах, который вел у нас терапию (политэмигрант из Германии). Он был человек с большим чувством юмора и всегда пребывал в хорошем настроении.

       Тут мне вспоминается такой эпизод. Мы были у этого Ауэрбаха на практике во 2-й советской больнице. Практиковались каждый день, как можно ощутить рукой сильный порок сердца. Если приложить руку к сердцу, то слышно и чувствуется, как кровь, которая не выталкивается через сердце вперед, течет назад сквозь поврежденный клапан, издавая особый звук. Все мы, студенты, должны были один за другим сами ощутить рукой этот звук. Так мы попали в палату, где лежала молодая красивая девушка с таким пороком сердца. Мы все по очереди прикладывали руку к сердцу, и при этом приходилось немного прикасаться и к соску на груди. Когда очередь дошла до нашего студента Давида Линдермана, очень застенчивого парня, он клал руку то выше, то ниже, справа, слева, но не на нужное место напротив сердца - он очень стеснялся и не хотел прикасаться к соску. Господин Ауэрбах некоторое время наблюдал за ним, затем схватил его руку и - хлоп ее на грудную железу. Среди всех нас, студентов, раздался сильный хохот. А Линдерман покраснел, как старый петух, и пациентка тоже. Тут Ауэрбах сказал:

       - Ты ведешь себя, как курица на яйцах.

       У Ауэрбаха и его жены Эдит тоже была комнатка в нашем общежитии. Мы проходили мимо нее, когда спускались с верхнего этажа в столовую. Однажды мы прошли там ранним утром и увидели, что их дверь опечатана. Мы расспросили девочек, живших в комнате рядом с ними, и услышали в ответ, что Ауэрбахов ночью арестовали. Тут я опять испугался и теперь вспомнил об этом.

       Когда мы помылись и оделись, я разыскал мой мешочек с некоторыми продуктами, купленными мной за свои деньги, и дал моему Ауэрбаху несколько кусков сахара, за что он обнял меня и очень благодарил. Мне было очень печально, я сильно сочувствовал ему. Он очень исхудал, был бледен, с его живота складками свисала кожа. Мы расстались, и больше я его уже не увидел.

       Затем меня с еще несколькими заключенными погнали через весь тюремный двор. Тут я через долгое время смог вновь насладиться воздухом. В следственной тюрьме было такое правило: нас каждый день выгоняли на 15 минут, руки за спину, голову опустить, смотреть в землю, не разговаривать. Так нас в течение 15 минут гоняли гуськом по двору.

       Тут мы с нашим конвоиром подошли к одноэтажному длинному зданию в конце двора, с большими зарешеченными окнами без стекол, но и без "намордников". Говорили, что при царизме здесь была мастерская, где должны были работать заключенные. Сюда сажали тех заключенных, чьи допросы были завершены. Когда мы вошли в это здание, надзиратель указал нам наши спальные места. В этом здании соорудили трехэтажные нары, но все они уже были заняты: сюда втиснули более 300 заключенных. Мы получили места под нарами, на земле, где между землей и нарами было пространство сантиметров в 40. В это пространство можно было прошмыгнуть, но там нельзя было перевернуться с боку на бок. Чтобы выбраться, нужно было, упираясь ногами, выползать из-под нар задницей вперед. Так нам пришлось промучиться несколько дней. Потом некоторых заключенных увели из нашей большой комнаты, так что мы смогли улечься на нары.




Предыдущая глава    Оглавление    Следующая глава

© Эта страница является неотъемлемой частью сайта GESCHICHTE DER WOLGADEUTSCHEN.