Рейтинг@Mail.ru

СУДЬБА НАШЕЙ СЕМЬИ

       Мой отец передал колхозу весь наш скот и сельскохозяйственные орудия. Затем он сказал нам:

       - Вам не надо работать в колхозе, вы должны учиться дальше.

       Мой брат Филипп поступил в педагогический техникум в городе Марксштадте. Теодор одну зиму кормил лошадей, которых колхоз разместил в нашей большой конюшне. Корма были настолько плохие, и их было так мало, что бедные лошади исхудали, так что мне с моим братом по утрам приходилось поднимать их на ноги. Следующей осенью Теодор также поступил учиться - в так называемый кооперативный техникум в Энгельсе, где брату очень помог знакомый учитель Андреас Вегеле, работавший в то время на руководящей должности в Наркомпросе.

       Все мои братья окончили так называемую среднюю школу. Яков несколько лет работал учителем - сначала в одном из сел Немреспублики, затем год на Кавказе. Филипп также проработал несколько лет сельским учителем. Затем Яков поступил в сельскохозяйственный институт в Энгельсе, который он и закончил. Теодор окончил кооперативный техникум и работал экономистом в поселке Палласовка, а позже в селе Куккус.

       В 1930 г. я закончил школу-семилетку и работал счетоводом в колхозе. Я еще хорошо помню, как однажды весной, как раз на Пасху, ко мне пришли партийный секретарь и заведующий полеводством. Я должен был начать работать счетоводом в первой бригаде, у бригадира Герцога. Моя мать приготовила мне крашеных яиц, сладкий пирог с крошками и другие печеные изделия, а отец затем сказал:

       - Иди и работай, но недолго, ты должен учиться дальше.

       Так я проработал счетоводом 2 года. Под осень, в августе 1932 г., рассчитался и отправился домой, где мои братья и отец поговорили со мной и привели меня к убеждению, что я должен учиться дальше.

       Я упаковал свои бумаги и с еще одним парнем из нашего села пошел пешком в Варенбург, где был сельскохозяйственный техникум. Сдал свои бумаги директору и был приглашен начать 1 сентября первый курс в этом техникуме. Вернувшись домой, я прочел в газете "Нахрихтен" объявление, что выпускников семилетних школ приглашают в город Бальцер, на такой медицинский рабфак, где нужно было учиться 2 года. Когда я еще был в семилетке, нас спросили, какой профессии хотел бы обучиться каждый. Тогда я и еще один ученик, Фридрих Шлейхер, сказали, что мы хотим стать медиками. У меня уже тогда, после прочтения книги о лечении силами природы, было желание учиться медицине. Так я не спал две ночи и все думал: что же мне делать? Ведь бумаги были в Варенбурге.

       Короче говоря, я решился, опять пошел пешком в Варенбург, малость соврал директору и сказал, что мои родители переезжают в Энгельс, и я хотел бы учиться там. Тогда он вернул мне мои бумаги. Так я и еще один учащийся, Вильгельм Мегель из соседнего села Шталь, взяли свои бумаги и пошли в Бальцер. В то время мало кто из родителей отпускал своих детей учиться. Говорили, что те, кто продолжает учебу, сплошь становятся коммунистами. В Бальцере мы разыскали рабфак и отдали наши бумаги директору Отту. Он просмотрел бумаги, оглядел нас с головы до ног и сказал:

       - 1 сентября можете приезжать. Вас примут на первый курс.

       Это и был весь вступительный экзамен…

 

МОЯ УЧЕБА НА МЕДИЦИНСКОМ РАБФАКЕ В ГОРОДЕ БАЛЬЦЕРЕ
с 1 сентября 1932 г. до 20 июня 1934 г.

       Первого сентября 1932 г. из разных сел собрались молодые девушки и юноши, все они имели за плечами школу-семилетку. Нас было 24 студента. Меня и еще четырех парней директор отделил и разместил нас в двухэтажном домишке рядом с горисполкомом. Это были парни из различных сел Немецкой республики на Волге - М. Гоппе, Мельберг, В. Мегель, Антон Луя.

       Тут на Волге опять наступил голодный год, в особенности зимой 1932/33 гг. Мы получали хлеб строго по так называемым хлебным карточкам - кажется, по 500 граммов в день, и водянистый суп, из которого изредка можно было выловить картошинку. Комната, где нас разместили, не отапливалась - не было дров. Осенью, пока на улице стояло тепло, было еще ничего. Но поздней осенью становилось все холоднее. Мы начали снабжать себя дровами для топки, которые собирали на улице. Воровали изгороди, штакетник, доски и все, что могло гореть, чтобы немного согреть нашу комнату. Затем мы стали сжигать все деревянное, что было в комнате, т.е. мебель: стулья, скамейки, шкафы, столы, даже доски, лежавшие под матрацами на кроватях.

       Директор был у нас редким гостем. Однажды он зашел к нам в комнату, огляделся и, не увидев мебели, спросил:

       - Куда подевалась мебель?

       Мы все промолчали. Тогда, на следующий день, он разместил нас на частных квартирах у разных жильцов. Меня поместили у одной семьи в маленькой комнатке, где я выдержал до марта.

       Мы с моим товарищем из соседнего села В. Мегелем каждую субботу отправлялись пешком из Бальцера: я - в Куккус, Мегель - в Шталь, чтобы запастись продуктами на неделю. У многих студентов, которых не поддерживали продуктами из дома, уже в марте от голода опухли ноги.

       В конце марта, когда медленно стаял лед, настало время вскрытия Волги, покрытой зимой ледяным панцирем, по которому мы прогуливались на другой берег. Мы с товарищем опасались, что больше не сможем попасть домой, т.к. во время ледохода Волгу пересечь нельзя. Тут мы договорились бросить рабфак и уйти по домам. Так мы тайком скрылись. Дома с продуктами было тоже не особенно хорошо, но у нашей семьи все же имелось столько запасов, чтобы нам не пришлось голодать.

 

Второй год учебы в Бальцере

       Когда подошла осень, мои братья и все остальные студенты стали готовиться к возвращению в свои учебные заведения, чтобы 1 сентября приступить к учебе. Тут мы с моим товарищем спросили себя: что делать нам? Ведь наши бумаги остались в Бальцере. Тогда мы решили забрать свои бумаги из Бальцера. Мы думали, что, получив бумаги назад, сможем поступить в другое учебное заведение. Так мы отправились в Бальцер, пошли в канцелярию и предстали там совсем убитые, как дезертиры, перед директором. Он спросил нас, чего мы хотим. Мы сказали:

       - Хотим наши бумаги.

       - Я понимаю вас, почему вы сбежали. Бумаги вы не получите, а 1 сентября придете к нам и будете продолжать учебу на втором курсе.

       Когда осенью мы снова все вернулись, руководство медицинского рабфака разместило нас по частным квартирам. Так мы, 5 парней, вновь оказались в одной комнате. С условиями жизни, жильем и продуктами стало немного лучше, чем в прошлом году.

       Хлеб мы получали все еще строго по хлебным карточкам. Чтобы несколько улучшить наше положение, мы - я, Гоппе, Вуккерт и другие парни под руководством Антона Луя - организовали струнный оркестр и по вечерам играли несколько часов в маленьком ресторане в награду за хороший ужин. Тут мне вспоминается один эпизод. Упомянутый М. Гоппе был странный парень, он играл на бас-скрипке и повредил себе большой палец правой руки, слишком резко ударяя по струнам.

       Девушки из медицинского техникума пригласили нас на праздник, чтобы мы у них немного помузицировали. Так мы играли весь вечер до ночи, а затем опять получили в вознаграждение хорошее картофельное пюре, к которому, кажется, добавили даже немного масла. Когда все, т.е. музыканты, наелись досыта, и еще кое-что осталось, мы встали и хотели уйти, но Гоппе сказал:

       - Нет, этот остаток картошки я не оставлю.

       Он нашел большой кусок бумаги (кажется, это была стенгазета), упаковал в него картофельное пюре и пошел с нами домой. По дороге мы поддразнивали его и смеялись. А он сказал:

       - Смейтесь-смейтесь, завтра я буду есть на завтрак картофельное пюре, а вы - наблюдать за мной голодными глазами.

       На следующее утро он подогрел картофельное пюре и хорошо наелся, а мы все стояли вокруг и смотрели на него. Он улыбнулся:

       - Что-то вы совсем не смеетесь. Вчера смеялись вы, а сегодня смеюсь я, и к тому же с полным животом!

       Здесь я хотел бы еще упомянуть моего дорогого незабвенного товарища Теодора Вуккерта, жителя Бальцера. Это был очень способный веселый парень. Мы были очень хорошими друзьями в Бальцере, а также в Саратове, пока 28 мая 1938 г. меня не посадили. Такова человеческая судьба: этот парень окончил институт, я на 10 лет попал на Урал. Однако, когда в 1939 г. началась война с финнами, он погиб, а я еще жив - 54 года спустя.

       Можно себе представить, какое мы получили образование в тех условиях, в которых учились. Здесь мне хотелось бы еще выразить благодарность моим хорошим учителям - Дизендорфу и строгому высокому мужчине по фамилии Герд. Они, вероятно, уже умерли.

       Вот вкратце все, что я еще знаю и что отложилось в моих старческих мозгах об учебе в городе Бальцере. Период моей учебы был очень тяжелым временем. Однако я, невзирая на все трудности, перенес эти 2 года и был переведен на 1 курс медицинского института в Саратове.

 

ГОДЫ УЧЕБЫ НА НЕМЕЦКОМ ОТДЕЛЕНИИ
САРАТОВСКОГО МЕДИЦИНСКОГО ИНСТИТУТА
с 1 сентября 1934 г. до 28 мая 1938 г.

       1 сентября 1934 г. все мы, выпускники медицинского рабфака, собрались вместе, составив одну студенческую группу. В еще одной группе были другие студенты из Немреспублики на Волге. В этих двух группах нас было 45 студентов-первокурсников. Мы с моим добрым товарищем Теодором Вуккертом ходили вокруг и осматривали снаружи красивое здание, построенное в 1909 г. немцем, главным архитектором по фамилии Мюфке. Все стройматериалы для этого здания были завезены из-за границы.

       Первым директором института был наш профессор Вормс, тоже немец. Он уже находился на пенсии и только у нас еще преподавал органическую химию. Насколько я слышал, он умер в 1941 г. в Саратове. Осмотрев здание снаружи, мы сели на скамейку перед 4-м корпусом, у его правого крыла. Тут к нам подошел мой бывший учитель по семилетней школе Петр Беккер.

       - Что вы здесь ищете? - спросил он.

       - Мы хотим поступить в здешний медицинский институт.

       - Я учусь на химическом факультете университета, - он глубоко вздохнул. - Парни, парни, сможете ли вы учиться тут?

       - Почему же нет? - спросили мы.

       - Сходите-ка в подвал под правым крылом и взгляните, что там творится.

       Мы спустились в подвал, и нам уже издали ударил навстречу такой резкий запах формалина и трупов, что мы попятились. Затем мы постучали в дверь. Изнутри было слышно, что там кто-то рубит и орудует, как на бойне. Тут мы открыли дверь, и перед нами оказался небритый бородатый мужчина. На нем были резиновые сапоги и резиновый фартук, в руке он держал окровавленный нож. Он спросил нас:

       - Чего вам угодно?

       Мы посмотрели друг на друга и не сказали ни слова. Мы отошли назад, поближе к входной двери, у которой вдоль стен стояли большие чаны, а в них, в растворе формалина были тщательно уложены различные человеческие органы - руки, ноги, головы, некоторые кишки и т.д. Тут мы все же собрались с духом и спросили несимпатичного человека:

       - Почему Вы так тщательно разделываете трупы?

       - Это будут препараты для студентов при изучении человеческого тела, - объяснил нам мужчина.

       С этим мы вышли из этого морга. Мы ощущали очень неприятный, отталкивающий, отвратительный запах еще во дворе. И тут мы спросили друг друга: удастся ли нам выдержать здесь учебу или нет? Но раз уж мы пришли сюда изучать медицину, то решили, что должны участвовать и во всем этом.

       Группа первокурсников немецкого отделения, к которой принадлежали я и другие выпускники медицинского рабфака, была подготовлена очень слабо, мы почти не знали русского языка. Теперь мы должны были изучать здесь русский, немецкий и латинский языки. Затем нам предстояло изучить, например, все отрасли химии - неорганическую, органическую, коллоидную, физическую, биологическую, качественный и количественный анализ. На первом курсе мы изучали нормальную анатомию и должны были при этом препарировать и исследовать препараты из этого морга. Здесь многие из наших студентов потеряли аппетит не только к еде, но и к дальнейшему обучению в этом институте.

       Большинство студентов перешло в другие вузы. Так из двух наших групп образовали одну. Как нам ни было тяжело, но мы с моим другом Т. Вуккертом все же выдержали и одолели первый курс. На втором курсе учеба шла уже получше. В этот год отменили хлебные карточки, теперь можно было покупать столько хлеба, сколько хотелось.

       Когда я еще учился в семилетней школе, мы с моим братом Генрихом сидели во 2-м классе за одной партой. Он был очень способным парнем. Но насколько он был одарен, настолько же и каверзен. Пока он учился в семилетке, его трижды исключали, и мой отец через хорошо знакомых учителей вновь и вновь возвращал его в школу. В 1935 г. он тоже поступил на 1-й курс того медицинского рабфака в Бальцере, где учился я.

       В 1935 г., когда я учился на 2-м курсе, ко мне в студенческое общежитие пришел Виктор, сын профессора Александра Ивановича Бузика, попросивший меня пойти к ним. Здесь я должен еще добавить, что Эмилия, жена профессора, была двоюродной сестрой моего отца. Когда я пришел на квартиру к этому профессору, там находились мои отец и мать. Я очень испугался и спросил, что случилось, почему они так неожиданно приехали в Саратов. Тут отец сообщил мне, что они покинули дом и двор и бежали. Почему? - спросил я. Тогда мой отец сказал:

       - Один мужчина, которого я хорошо знаю, доверил мне по секрету, что я нахожусь в списке тех, кого в ближайшее время должны посадить в тюрьму, где уже исчезли некоторые люди из нашего села. Этот человек из тайной полиции, ГПУ, сказал, что я по возможности должен скрыться, иначе мне будет плохо.

       - И куда вы хотите направиться дальше? - спросил я отца.

       - В Баланду.

       Это было небольшое село за Саратовом, на Нагорной стороне Волги. В этом селе находился товарищ моего отца Грасмик (наш бывший шульмейстер).

       Учиться в вузе было нам, парням из поволжских немцев, очень трудно: лекции нам читались по-немецки, а учебники были написаны на русском языке. Мы очень старались записать все, что говорили нам профессора, т.к. не могли воспользоваться русской литературой. Я прилагал большие усилия, чтобы учиться не хуже всех остальных, но мои нервы были очень сильно напряжены. Теперь к этому добавился еще и побег родителей, что отразилось на мне очень отрицательно. Позже мои родители переехали из Баланды в Энгельс и купили себе маленький домик по улице Одинокой. Мой отец стал пытаться устроиться столяром в районной больнице.

       В конце марта я, как обычно, приехал на выходной в Энгельс к своим родителям. Когда я вошел в комнату, моя мать встретила меня слезами и рыданием. Она сказала мне, что арестован мой младший брат Генрих. Я, как мог, успокоил мать, на следующий день опять поехал в Саратов и продолжил учебу. Однако этот арест брата стал еще одним бременем для моих уже перенапряженных нервов. Мать рассказала мне, что когда брата доставляли из Бальцера в Энгельсскую тюрьму, брату с милиционером довелось проходить мимо дома моего отца. Здесь мой брат попросил зайти туда вместе на пару минут, чтобы сообщить родителям, что его посадят в тюрьму здесь в Энгельсе. Они вышли, немного поели, мать дала ему с собой белье и кое-какие продукты, и они быстро исчезли.

       Через два дня мою мать вызвали в управление милиции. Мать была очень напугана и опасалась, что ее теперь тоже посадят. Когда она пришла в кабинет начальника управления милиции, ее стали вполне вежливо расспрашивать:

       - Сможете ли Вы показать нам милиционера, который сопровождал Вашего сына сюда к нам из Бальцера и вместе с Вашим сыном был у Вас дома?

       Моя мать сказала:

       - Думаю, что да.

       Тогда они посадили мою мать к окну, прогнали мимо всех милиционеров и заставили их смотреть вверх, на окно, у которого сидела мать. Когда все прошли, начальник управления милиции спросил мою мать, был ли там этот человек или нет. Она не смогла опознать среди них того человека.

       Что мне хотелось бы сказать здесь по поводу этого инцидента? Так уже в то время ощущалась деятельность тайной полиции, где было множество так называемых шпиков, доносчиков, сообщавших ей обо всем.

       Я продолжал учиться в Саратове. Мой брат Филипп учился в пединституте в городе Энгельсе. Он был женат на сестре жены Августа Вейганда. Филипп жил у этого Вейганда. Мои родители и Филипп очень опасались, что моему младшему брату не разрешат свидания в тюрьме. В начале 1937 г. уже шли массовые аресты по всей Немреспублике. Однажды я решился пойти в тюрьму с бельем и продуктами, и мне стоило больших усилий и времени получить 10-минутное свидание.

       Теперь наступил ужасный 1937-й год. В этот год ни за что, ни про что арестовали, депортировали и расстреляли тысячи и тысячи безвинных людей. Сначала посадили немцев-мужчин, находившихся во время Первой мировой войны в германском плену, их обвинили по статье 58-6. Это значит, что их всех объявили шпионами. Из этих людей не вышел на свободу ни один.

       Я прилежно готовился и на отлично сдал экзамены за 3-й курс один за другим. Говорили, что тот, кто проучился 3 курса, уже врач. Мы ходили на лекции по 4-му курсу, но у всех еще имелись несданные экзамены за 3-й курс.

       У нас был очень знаменитый профессор - Моногенов, он написал много научных работ по патологической анатомии. Этого профессора тоже объявили шпионом, т.к. он несколько раз побывал в Германии для повышения квалификации. У нас было два врача, политических эмигранта, вынужденных бежать из Германии. Эдит Ауэрбах с мужем (они были евреями) преследовались Гитлером, а здесь были посажены Сталиным как шпионы. В ветеринарном институте уже были арестованы почти все профессора и доценты. У нас, на немецком отделении, первым стал Рейнгольд Рейс. Затем стали сажать и на русском отделении. Я все думал: наверно, скоро очередь дойдет и до меня. А весной студентам старших курсов уже приходилось читать лекции у других студентов.

       В начале ноября мой отец однажды приехал ко мне в Саратов из Энгельса и сказал:

       - Пойдем, сходим в магазины и купим все, что тебе нужно будет на зиму.

       Видимо, у него было чувство, что он уже недолго останется на свободе. Так мы прошлись по магазинам и купили различные зимние вещи. Моего дорогого отца я больше не видел и ничего не слышал о нем. Моя мать рассказывала мне несколько раз, что он говорил ей, чтобы она держала наготове все необходимое на случай, если его придут арестовывать. В конце ноября 1937 г. я приехал в Энгельс, чтобы, как всегда субботам, навестить своих родителей. Когда я зашел в сени нашего дома, моя мать уже вышла ко мне навстречу, упала мне на грудь, заплакала навзрыд и сказала, что нашего отца арестовали 20 ноября на работе среди бела дня. Мы посидели вместе, оба плакали и не могли от печали вымолвить ни слова.

       Немного успокоив свою мать, я с тяжелым сердцем вернулся в Саратов. Это было для меня уже третье психическое потрясение. Через неделю, полный нетерпения, я опять поехал в Энгельс к своей матери. Я спросил ее:

       - Давно ли не было здесь у вас Филиппа?

       - Его не было уже несколько дней.

       Тогда я быстро пошел к Вейгандам, где он жил. Там его жена тоже встретила меня слезами и рыданиями. Она обняла меня, вся дрожа от печали. Хотя она ничего не говорила, я уже знал, что произошло. Затем она сказала мне, что пару дней назад Филиппа арестовали и посадили в тюрьму. Это было для меня четвертое психическое потрясение. Я успокоил свою невестку и пошел назад к матери. Когда я сказал ей, что Филипп тоже арестован, моя мать опять начала плакать. Я вновь немного успокоил ее и с тяжестью на сердце возвратился в Саратов. Через пару дней я снова поехал в Энгельс к моей покинутой матери. Я сказал:

       - Оставь дом и все остальное и поезжай в Куккус, в наш отцовский дом.

       Мать так и сделала, поехала домой и обосновалась в большой комнате - в маленькой размещались постояльцы.

       Я продолжал учебу, но не мог толком сосредоточиться, и моя бессонница, вообще мое душевное состояние давали знать о себе все сильнее. Часто по ночам, когда я не мог спать, перед моими глазами представали отец и братья, которых мучили, пытали, унижали и истязали варвары. В это время мой брат Теодор перевелся из Палласовки, где он работал экономистом в райпотребсоюзе, в Куккус.

       Через продолжительное время я попал в Энгельс, где хотел узнать, как обстоят дела в Куккусе с арестами невинных людей. Мне никто не смог ничего сказать. Тогда в холодный зимний день, в субботу, я отправился в Энгельс и поехал оттуда вместе с шофером, который должен был доставить в Куккус различные грузы от Немволгсоюза. Мы выехали под вечер, мне пришлось улечься в кузове в багаж, чтобы не замерзнуть. Прибыли в Куккус поздним вечером, уже было темно. Водитель остановился у столовой, посмотрел наверх и спросил меня, не замерз ли я там. Я сполз вниз, рассчитался с шофером, поднял воротник своего пальто и пошел по улице к моему отцовскому дому. Я не хотел, чтобы меня кто-нибудь видел, т.к. боялся, что меня тоже могут арестовать. Войдя через калитку, вспомнил свои детские и юношеские годы, когда проходил там тысячи раз.

       Я подошел к окну, чтобы сначала посмотреть, одна ли дома моя мать, - в селе никто не должен был узнать о моем приезде. Ведь люди боялись собственной тени. Заглянув в окно, я увидел мать, сидящую на табуретке перед круглой маленькой печкой (чугункой). Дверца этой печки была приоткрыта, и свет от огня отражался на ее лице. Я знал, что в маленькой комнате живут постояльцы. Потому я очень осторожно подошел к двери дома, по старой привычке открыл задвижку и вошел.

       Моя мать очень испугалась, когда я, не постучавшись, вошел в комнату. Тут она опять начала плакать. Я уже выплакался перед тем, как зайти в комнату, у окна. Затем моя мать сообщила мне, что Теодора с еще несколькими мужчинами из Куккуса арестовали и перевели в Энгельсскую тюрьму. Это был для меня пятый психический удар. Тогда я спросил, где Яков. Он работал в то время учителем в одном из соседних с Куккусом сел (Лаубе, Динкеле или Штраубе). Она сказала мне, что он приходит очень редко и женат на русской. Так я провел два дня у своей покинутой матери, заготовил ей на зиму немало дров и сделал из фанеры с десяток посылочных ящичков. Она ведь хотела, когда получит известие о том, где они находятся в лагерях, отправлять им посылки с продуктами.

       Затем я вернулся в Саратов и через неделю вновь поехал в Энгельс, к Розе, оставшейся жене Филиппа. Я спросил, слышала ли она что-нибудь о наших заключенных. Она сказала:

       - Здесь некоторые запрашивали о своих заключенных, куда их девали, но не получили ответа о том, где они находятся.

       Я накупил продуктов, белья, различных вещей и где-то в 10 часов утра подошел к тюрьме. Я пошел к главному входу, но меня с еще несколькими мужчинами и женщинами отогнали, как собак. Так мы стояли и видели, как через главный вход выгоняли примерно по 40 заключенных и вели за тюрьму, к железнодорожной линии, где уже стояли и грузились вагоны для перевозки скота. Затем нас отогнали от главных ворот к боковой дверце, где нас собралось 250-300 человек. У всех людей были сумки с разными вещами и продуктами для передачи своим родным. Было очень, очень холодно, у боковой стороны тюрьмы лежало до 80 сантиметров снега, и люди стояли в холоде и снегу с утра до 4 часов пополудни. Наконец, дверь открылась, вышел начальник тюрьмы и закричал:

       - Внимание! Слушайте! Всех, кого я сейчас зачитаю, здесь больше нет. Их этапировали, т.е. отправили!

       Он начал читать, строго по алфавиту. Мы все стояли немо, тихо и внимательно слушали. Буква "и" подходила все ближе, меня бросало в холод и жар - если моих братьев и отца здесь уже нет, я не смогу им ничего передать. Тут дело дошло до буквы "и", и он громко закричал в толпу:

       - Иоганнес Филипп Петрович, Иоганнес Филипп Филиппович и Иоганнес Теодор Филиппович - их здесь больше нет!

       Так все мы, чьих родных здесь больше не было, разошлись с тяжелым сердцем.

       Я подумал: возможно, они находятся в вагонах, которые загружались утром. Пошел к главным воротам, откуда заключенных все еще гнали на погрузку. Сел во дворе у стены и стал смотреть в щели, прямо возле которых проходили заключенные, чтобы увидеть, нет ли среди них одного из моих братьев или отца. Люди были бледными, обросшими, грязными. Они вновь и вновь проходили группа за группой мимо моего укрытия, склонив печальные головы. Когда все вагоны были загружены, я еще раз прошел возле них. Чтобы увидеть кого-нибудь из моих родных, смотрел на верхнюю часть вагонов, где к маленьким зарешеченным окошечкам притиснулись заключенные. И здесь я не смог никого разглядеть. Так я печальный возвратился к моей невестке Розе. Отдал все, что накупил, и поехал в Саратов.

       Можно себе представить, в каком настроении я продолжил учебу. Я посещал лекции 4-го курса, то и дело сдавая экзамены за 3-й курс. Когда я сидел на лекциях, мои мысли зачастую уносились далеко-далеко, к моим братьям и отцу. (Моя мать не получила от отца ни письма, ни известия о том, куда его отправили и увезли. От Филиппа и Теодора письма впоследствии приходили.) Тут я и сам боялся, что меня тоже заберут сегодня или завтра.

       Мои нервы были истощены, я был совершенно изнурен и потерял аппетит. Затем к этому еще добавилась бессонница. Я больше не мог продолжать учебу и пошел в психиатрическую клинику, к нашему знаменитому профессору Кутанину. Он выслушал меня, изложившего свои проблемы, и сказал:

       - Ты должен взять академический отпуск и прервать учебу. Сначала тебе нужно пройти курс лечения у нас в клинике, а затем я дам тебе бумагу о том, где и когда ты сможешь отдохнуть в санатории.

       Мой диагноз гласил: "Истощение нервной системы". Так я лег в больницу. По правилам мне следовало лежать у профессора Николаева, но там проходили практику мои товарищи по учебе, а это было мне неприятно. В институте никто не знал, где я вообще нахожусь. Моим лечением были горячие ванны, сильное снотворное на ночь, а также так называемый фитин, содержащий очень много кальция, магния и инозитгексафосфорную кислоту. Я очень быстро поправился, опять приобрел хороший аппетит и мог спать, короче говоря - был практически здоров. Я попросил врачей выпустить меня из больницы. Через 25 дней меня выпустили. Я сказал, что сдам последние экзамены, а затем приду и возьму бумагу для санатория. Так я сдал еще несколько экзаменов, пошел к профессору Кутанину и получил направление в санаторий. Я готовился к последнему экзамену. Тогда я не думал, что это мои последние дни на свободе.




Предыдущая глава    Оглавление    Следующая глава

© Эта страница является неотъемлемой частью сайта GESCHICHTE DER WOLGADEUTSCHEN.