"Фашист и вредитель"

    Весной 1951 года меня послали со своим трактором в деревню. Я должен был на своём ХТЗ вспахать за деревней колхозные огороды. Я 10 дней тут работал один, без бригадира и без механика. Я был предоставлен совершенно сам себе, притом начинающий тракторист. Пока я огороды вспахал, я из-за своей неопытности и трактор угробил: работал все 10 дней без перетяжки подшипников и набил эллипсы на коленчатом валу. Это всё выяснилось, когда я с трактором опять был в бригаде. Мне пришлось испорченные детали отвезти в МТС на ремонт. Механик МТС посмотрел на них и подозвал директора, который как раз находился где-то поблизости, и всё ему объяснил. Директор МТС, настоящий враг всех немцев и всего немецкого, тут же набросился на меня матерками и руганью, обозвал меня "фашистом", "вредителем", Фрицем, который втёрся сюда, чтобы навредить советскому государству и народу, заниматься саботажем. Эта тирада была густо перемешена самым отборным русским матом. И это всё в присутствии большой толпы рабочих. У меня кружилась голова от стыда, обиды и бессилия. Я сдерживался, как мог, только вымолвил тихо, что, если он обо мне такого мнения, то самое лучшее будет, мне уйти и больше у него не работать. Я бросил ему масленые шатуны под ноги и ушёл. Рабочие вокруг нас, среди них и немцы, ошеломлённо молчали. Один из них, хорошо знакомый мне слесарь-немец, подобрал детали и унёс их. Когда я пришёл домой и рассказал всё родителям, все были, конечно, шокированы. Мы все готовились к худшему. Мы все знали довоенный Указ от 14 июля 1941 года, согласно которому за опоздания на работу и за прогулы, за самовольный уход с работы и т.п. давали до 1 года тюремного заключения. У меня дело обстояло ещё хуже: шла весенняя посевная, к тому же я был немцем. При этих обстоятельствах мой проступок легко могли квалифицировать как саботаж, и за это я мог получить 8-10 лет лишения свободы. На следующее утро отец мне посоветовал сходить к коменданту и честно выложить ему всё как есть. Может быть, он подскажет выход из создавшегося положения. Но комендант сказал мне только, что он хорошо понимает моё положение и моё состояние, и, что мне теперь будет трудно при создавшихся обстоятельствах продолжать работать под началом данного директора. Но, что я должен действовать только в рамках закона. Он мне посоветовал написать заявление об увольнении и отдать его директору МТС. Я так и сделал. Рано утром следующего дня я принёс такое заявление директору и положил его ему на стол. Он прочитал его, отматерил меня ещё раз и сказал, чтобы я сейчас же убирался в бригаду на работу. Я оставил заявление и сказал ему, что я с этого момента больше не считаю себя его работником. С тем я и ушёл. Я тут же пошёл пешком в бригаду (8 км) и три дня помогал ещё отремонтировать трактор. Потом я попросил у полеводческого бригадира пару лошадей. Бригадирша охотно согласилась, т.к. работников в бригаде не хватало, и я приступил к работе в полеводческой бригаде. Так я проработал дней 10, пока однажды директор МТС не приехал в нашу бригаду. Он узнал, что я действительно больше не работал на тракторе. Он только пробурчал: "Ага. Значит не работаешь", и уехал. На следующий день во всех тракторных бригадах был вывешен приказ директора МТС, в котором говорилось, что я умышленно вывёл из строя трактор, чтобы затормозить проведение посевной кампании. При этом государству был нанесён ущерб в 2000 рублей. Меня следует срочно отдать под суд. На такой исход данного конфликта я не рассчитывал. Я предвидел, что меня могут обвинить в саботаже, но, что ещё и семью могут разорить - это было уже слишком. 2000 рублей - это значило, что уведут корову со двора. Тогда так было принято: если на кого-либо насчитали такую сумму, тогда забирали корову, т.к. ни один обыкновенный колхозник не был в состоянии уплатить такую сумму. Но самое страшное во всём этом деле было то, что все эти обвинения не соответствовали правде. На весь ремонт трактора была использована лишь одна новая прокладка поддона картера за 6 рублей, и их сразу записали на счёт тракторного бригадира, моего напарника и на мой счёт. Всё остальное мы брали из утиля. Мы нашли даже ещё хороший коленчатый вал. Мой знакомый слесарь Шмидт Роберт мне очень помогал при этом. Трактор простоял то всего 3 дня, т.е. во время ремонта. У нашего трактора не было прожекторов, так что ночью мы не работали, а работали с напарником попеременно через день, с рассвета до темна. А теперь, когда я ушёл, напарник использовал это и работал с удовольствием каждый день, т.к. он при этом хорошо зарабатывал. Это всё я описал в объяснительной записке. Несколько коллег это подтвердили своими подписями (мой напарник Степан Егоров, тракторный бригадир Федя Мартынов и слесарь Шмидт Роберт). Только один, который это всё лучше всех мог подтвердить, тракторный учётчик Андрей Устинович Гайдуков, подписать этот документ отказался. Он сказал, что он не хочет ввязываться в это дело, так как у него семья, и он не хочет поставить под удар свою карьеру. Но мне хватило и тех подписей, которые у меня уже имелись. С этой бумагой я пошёл к коменданту. Он прочитал её и сказал, чтобы я успокоился и пошёл домой, что он всё уладит. На следующее утро состоялся судебный процесс. В зале судебного заседания сидело несколько моих товарищей, моя жена и брат Саша. Но секретарь суда пригласила меня в кабинет судьи. Здесь состоялся весь судебный процесс. Присутствовали я, судья и секретарша ("с исключением общественности"). Судья выслушал моё объяснение и сказал, что у директора очень ответственная и очень нервная работа, так что не удивительно, если у него случается такой промах. Судья советовал мне идти к директору, попросить у него прощения и разрешения продолжить работу. Тогда за мой проступок меня осудят на 6-месячный штраф в виде удержания 25% моего заработка в пользу государства. Но, если я откажусь продолжить работу, то мне грозит тюремное заключение. Я ответил, что я лучше пойду в тюрьму, чем буду продолжать работать у этого директора. Тогда меня выслали в зал и суд "удалился на совещание". Через 10 минут меня снова пригласили в кабинет судьи. Мы втроём стояли вокруг стола и судья зачитал приговор: 4 месяца тюремного заключения. Закон за такое "преступление" предусматривал от 2 до 6 месяцев тюремного заключения (как я позже узнал). Значит мне дали среднее. Когда я услышал этот приговор, мне стало так легко на сердце, как будто ничего не случилось. Я рассчитывал на 8-10 лет заключения. Мне разрешили сидеть в коридоре с моими родственниками и друзьями, пока за мной не пришёл милиционер и не увёл меня в милицию. Милиционер был мне знаком, я вместе с его братом учился на курсах трактористов. В милиции он передал меня дежурному. Это был заместитель нашего коменданта. Он повёл меня в пустую, но очень грязную камеру. Потом он позвал меня, в чисто вымытую. Я расстелил на полу фуфайку и лёг. Я хотел немного поесть и достал из кармана два картофельных пирожка, которые мать мне утром дала, но не мог проглотить ни кусочка. Я лежал и думал о моём положении. Потом я подошёл к маленькому зарешёченному окошку и смотрел на улицу, насколько это было возможно. Было начало мая и трава только-только начала расти. Я представил себе, что через 4 месяца уже всё опять завянет и засохнет. Значит я в это лето траву по настоящему и не увижу. От такой перспективы у меня так заныло сердце, что не смог удержать слёз. Теперь я понял, почему у заключённых отнимают железные пуговицы, пряжки, ремни и тому подобное. Я должен отсидеть только 4 месяца и лежу здесь и распускаю нюни, а что, если бы мне пришлось сидеть 8-10 лет?! Между тем пришёл другой милиционер, открыл дверь и спросил, что я потерял здесь в женской камере, и кто меня сюда привёл. Он меня повёл опять в ту грязную камеру. Едва я там осмотрелся, привели ещё трёх заключённых. Двое были моего возраста, а третий немного постарше. У старшего в горле торчала металлическая трубка, через которую он дышал. Если он хотел говорить, он должен был закрыть эту трубочку пальцем. У него была ещё запасная трубочка, потому что должен был каждый раз после еды промывать трубочку горячей водой, но без неё он не мог дышать. Я узнал, что этих трёх заключённых хотели отправить в Рубцовку. Они с милиционером просидели 4 часа в конце деревни у дороги и ждали попутную машину, но так и не смогли уехать. Говорили, что теперь хотят попытаться отправить нас завтра в 8 часов утра. Около 7 часов вечера нам дали ужин. Примерно в 10 часов забрал меня мой знакомый милиционер в свою служебную комнату. Он ночью дежурил. Теперь он хотел меня "рисовать", как он сказал. Он подробно описал мою внешность, искал на теле татуировки, снял отпечатки пальцев. Он подтвердил, что нас завтра утром будут отправлять. Я высказал ему моё горе, что мои вещи, которые я хотел взять с собой, ещё находились дома , мы же не думали, что так скоро отсюда уедем. Он спросил меня, не подведу ли я его, вернусь ли я, если он меня сейчас отпустит домой за вещами и чтобы попрощаться. Я поклялся, что я его, конечно, не подведу. Он засмеялся и сказал: "Глупый ты, да я бы родного брата не отпустил. Если бы такой поступок обнаружился, меня бы расстреляли." Потом он сказал, чтобы я назвал кого-нибудь, который живёт тут поблизости, на кого я бы мог надеяться, и чтобы я написал записку, только на русском языке. Что он эту записку рано утром отнесёт им, а эти люди отнесут её моей семье. Мы жили совсем на другом конце деревни. Так мы и сделали. Утром нас до завтрака отвели в туалет. Затем мы прогуливались во дворе и собирали щепки, чтобы нагреть воду для промывки трубочки нашего больного. Тут подъехал верхом на лошади мой брат Саша с моим мешком. Я ему сказал, чтобы он поехал на край деревни и там ждал. Потом там меня встретили Саша с мешком, моя жена Вера и сестра Лея. Они сидели со мной, пока милиционер не остановил автоцистерну, на которую нас погрузили. Даже у милиции в те времена не было автомобиля и они свои транспортные дела решали, как придётся. После нескольких недель в различных тюрьмах и камер в Рубцовке и Барнауле, где я увидел жизнь с обратной стороны, я попал в строительную колонну недалеко от Барнаула. Там мы в основном делали саман для строительства птицефермы. Нас было 300 человек, имели различные сроки от 4 месяцев до 25 лет, с такими преступлениями, как моё до убийства и бандитизма. Мы жили в бараке в углу огромного женского лагеря. От внешнего мира мы были отгорожены оградой из 6 рядов колючей проволоки. От женского лагеря - 6-метровым деревянным забором, который наверху венчался тремя рядами колючей проволоки. Мы должны были работать 9 часов в день, ровно столько, сколько работала охрана. Когда мы строем ходили через весь лагерь в столовую, которая находилась в противоположенном углу лагеря, или назад, то заключённые женщины всегда нам подсовывали краюшку чёрного хлеба. Эти женщины жили в основном в недалёкой окрестности и получали из дома много посылок с продуктами, так что они в казённых пайках не нуждались. Среди более пожилых женщин были и немки, которые в заключение попали по религиозным причинам. Я работал вместе с молодым немцем из Барнаула. Он должен был отсидеть 1 год за телесное повреждение. Он однажды вечером выручал младшего брата, на которого напала группа хулиганов по дороге домой. При этом мой коллега некоторых из них так отделал, что двое попали в больницу. Мы с ним кидали из ямы на тележку глину для самана. Это был тяжёлый физический труд. Вообще-то мы могли меняться, но мы от смены отказались, потому что мы были в этой яме вдвоём и могли без помех от души наговориться. Мы говорили о школе, о литературе и искусстве, о женщинах, о жизни вообще. Так мы не скучали, время проходило очень быстро и работа показалась не такой изнурительной. Мне пришлось отсидеть только 2 месяца и 10 дней, так как освободился по амнистии от 26.06.1951 года. Освобождали всех со сроками до одного года и за такие проступки, как мой. Время, проведённое мною в лагере было для меня не самым страшным. Я был молод, здоров, в основном сыт. Единственной заботой было, скорее получить письмо из дома. А письма я получал почти через день. Дома была жена, которая свои скуку, горе и тоску изливала мне в своих письма ко мне. Иногда писала и Лея. Я тоже часто писал, мои письма были больше обращены всей семье. Когда я писал лично жене, то посылал их на другой адрес. Только режим и окружение были для меня "колхозника" непривычны и поэтому довольно страшны. Сам факт, что я жил за колючей проволокой, меня мало тревожил, к этому я привык ещё с трудармии. Проблемы начались когда я освободился, и тем более, когда я приехал домой. Они уже начинались, когда я получил свои бумаги об освобождении. Все заключённые, которых освободили, вышли за ворота и были свободны. Меня же, как немца, который находился под надзором комендатуры, отправили, под конвоем вместе с другими заключёнными до Рубцовки. Там я находился ещё три дня в камере вместе с настоящими преступниками, пока не приехал наш комендант и не увёз меня с собой в Новоегорьевку.



Оглавление

© Эта страница является неотъемлемой частью сайта DIE GESCHICHTE DER WOLGADEUTSCHEN.