Моё возвращение из трудармии

    В предыдущей главе "Как это было" я уже упомянул, что я в 1946 году самовольно вернулся из трудармии домой. Здесь я хотел бы немного подробнее рассказать об этом событии. Когда я летом 1946 года узнал, что я в июне получу отпуск, я начал готовиться к поездке домой. Нас хоть и агитировали, чтобы мы свои семьи забирали сюда в тайгу, но я вбил себе в голову, что уеду и сюда больше не вернусь. Один пожилой земляк из Боаро, фамилия его была Франц, который, как многие другие уже забрал свою семью к себе, уже и домик построил и большой огород развёл, попытался уговорить меня. Он сказал: "Здесь можно жить, привези свою семью сюда, пока не поздно." Я этому человеку много помогал, когда он строил дом и копал огород, и я знал, что он желает мне только хорошего, и что он прав. Но я, из-за своей настырности, не сдавался. Паспорта у меня не было, была только справка о том, что я являюсь рабочим "Мехлеспункта" и нахожусь с такого-то по такое-то число в отпуске, и что мой паспорт хранится в отделе кадров "Мехлеспункта". Я променял хлебную карточку за 10 дней на двухкилограммовую булку хлеба. Также на хлеб, который я отрывал от себя, я выменял себе кое-что из одежды, и всё это уложил в немецкий солдатский вещмешок, тоже купленный за хлеб. Я в то лето питался почти одними ягодами, чтобы сэкономить хлеб. Денег у меня было ровно столько, чтобы хватило на билет на поезд. 18 июня 1946 года я со своим рюкзаком за спиной прошагал 12 км до вокзала станции Анжеро-Судженск. Билет мне не продали, для этого нужно было письменное разрешение НКВД (Министерство внутренних дел), которого у меня, конечно, не было, и которое мне, как немцу, никогда не выдали бы. Ведь не даром паспорта наши не давали нам на руки, как всем остальным людям ненемецкой национальности. Над нами стояла спецкомендатура. Вообще-то нам не разрешалось покидать пределы нашего района. Я и с самого начала не мечтал о том, что мне дадут железнодорожный билет. Я приготовился к тому, что проехать до дома придётся "зайцем", т.е. без билета. Я гулял по перрону, а когда поезд "Томск - Бийск" тронулся, я прыгнул на ступеньки вагона и начал своё путешествие. Рюкзак висел у меня за спиной. Каждый раз, когда поезд останавливался, я спрыгивал на перрон, а когда он трогался, я опять запрыгивал на ступеньки. Иногда приходилось ехать и на буферах вагона. Следует отметить, что в то время люди цеплялись за вагоны, как придётся: они ехали на приступках (как я), на буферах, на крышах, на тендерах паровозов. В Новосибирске конец перрона был от паровоза отгорожен железной решёткой. Между решёткой и паровозом прогуливался милиционер. Я старался держаться совсем впереди первого паровоза (поезд был большой и его тянули два паровоза), где кончалась решётка. Сначала проехали эти два паровоза, затем почтовый и багажный вагоны, и только тогда появился первый пассажирский вагон, который уже был полностью занят такими же "зайцами", как я. Когда подошёл второй вагон, скорость поезда была уже значительной, но я успел запрыгнуть на ступеньки, хотя там тоже уже стояла маленькая девочка лет 7 - 8 с огромным эмалированным тазом.Я уцепился за поручни и прижал девочку к вагону. Девочка проявила полное понимание и ещё давала мне советы, как лучше удержаться. Она ехала до следующей станции к бабушке и не первый раз, так что ситуация была для неё не новой. А у меня не было другого выхода, я не хотел отстать от поезда. Когда поезд выехал из города, ему предстояло проехать через целый ряд железнодорожных мостов, железные конструкции которых так близко доставали до вагонов, что они постоянно касались моего рюкзака. Я находился в постоянном страхе, что рюкзак может зацепиться за какой-нибудь болт или ещё за что-нибудь, тогда он бы меня сорвал с вагона, и это была бы верная смерть. Я прижимался, как можно сильнее к девочке, которая тоже вполне сознавала эту опасность. Но, слава богу, всё прошло благополучно. В дальнейшем я познакомился с одним солдатом. Это был совсем молодой парень, алтаец. Согласно его рассказу он 10 дней пробыл дома в отпуске у больной матери. Когда он вернулся в свою часть, то её на старом месте не оказалось, её куда-то перебросили. Теперь он хотел вернуться в свой военкомат и там доложить о своём невезении. Мне было жалко его. Мы дорогой прямо-таки подружились. Он дал мне маленькую белую булочку, которую он вытащил из кармана. Мои продукты были в вещмешке, и я не мог их на ходу достать. Когда мы приехали на станцию Алтайская, был уже вечер. Я должен был покинуть этот поезд, так как он теперь поворачивал на Бийск, а мне надо было прямо через Барнаул ехать до Рубцовки. Мой попутчик тоже слез. Мы зашли в здание вокзала и нашли себе там тихий уголок, чтобы поужинать. Я взял из сумки кружку и хотел пойти на перрон, чтобы купить там молока. Солдат дал мне пустую консервную баночку и 5 рублей (столько стоило пол-литра молока) и попросил меня, принести и ему молока. Я оставил этого чужого человека с моим вещмешком и пошёл на перрон. Когда я через 15 минут вернулся, я не нашёл солдата на том месте, где я его оставил. Я спросил о нём у женщин, сидящих поблизости. Они мне сказали, что он 10 минут тому назад взял вещмешок и ушёл куда-то. Я ещё долго искал, никак не хотел поверить, что этот подлец меня ограбил. Я сообщил о моём несчастье в милицию. Но они мне сказали, что поезд на Барнаул только что ушел и искать теперь уже не имеет смысла. Это был один из страшнейших ударов для меня за всё время моего пребывания в трудармии. Я знал, как дома обстояли дела с одеждой, и самое лучшее, что имел, упаковал в рюкзак, а худшее надел на себя. Теперь всё пропало. Из-за этого рюкзака я рисковал жизнью. Настроение у меня было хуже некуда. Самое страшное было, что вместе с рюкзаком пропала и булка хлеба - самое большое богатство. Как я мог теперь явиться к родителям и голодным братьям и сёстрам? Но жизнь продолжалась. Я выпил литр молока, закинул посудину, спрятал подальше мою справку - единственный документ, который у меня был, нашёл себе уголок на вокзале на полу и уснул (я же дорогой две ночи глаз не сомкнул). Один раз какой-то милиционер разбудил меня, проверил документ и оставил меня в покое. Но под утро стали проверять билеты и всех безбилетников выгнали из вокзала. А на улице шёл холодный дождь. Это были несказанно тяжёлые часы до утра. Я был уже весь мокрый, падал от усталости и мёрз под дождем. Вода текла мне за воротник... Наконец-то рассвело. Я быстрыми шагами ходил туда-сюда по перрону чтобы согреться. В 8 часов прибыл товарный поезд с демобилизованными солдатами и офицерами. Он следовал до Ташкента, значит через Рубцовку, станцию, где мне нужно было сойти, и там до моего дома было уже рукой подать. Я отважился подойти к одному из вагонов и спросил, нельзя ли мне поехать с ними до Рубцовки. Уже немолодой лейтенант, который сидел в дверях вагона и читал газету, оглянулся и сказал: "Залезай, поди найдёшь ещё местечко." На полу вагона лежало немного сена, я сел на свободное местечко, положил голову на колени и тут же заснул, полу счастливый и полу несчастный. Когда поезд тронулся, меня, наконец, покинул страх, что может появиться контролёр и выкинуть меня из поезда, потому что у меня не было билета. Примерно к обеду мы прибыли в Рубцовку. Теперь я стоял на вокзале и не знал, как мне дальше быть. До нашей деревни Ново-Егорьевка было около 45 км. Этот путь я бы пешком не осилил от усталости. А мне можно было рассчитывать только на свои ноги. Тут не было никакого транспорта, а редкие проезжие вряд ли взяли бы меня с собой. И я решил пойти в нашу бригаду, туда было всего 27 км. Не долго думая я прыгнул на проходящий мимо меня товарный поезд, шедший в направлении станции Мамонтова. К таким прыжкам я уже привык. Я мог этим поездом доехать до окраины города, откуда шла дорога на бригаду. Так я выиграл 4-5 км пути. В конце города поезд шёл уже в хорошем темпе, но я сумел удачно спрыгнуть. Был хороший день - 20 июня 1946 года. Я был счастлив, но как только я вспоминал о пропавшем вещмешке и о предстоящей встрече с моей семьёй, меня тут же охватила грусть и печаль. Дорогой я несколько раз присаживался, чтобы немного отдохнуть и очистить себя от вшей. Вши были с первых дней, как мы попали в Сибирь и ещё много лет после войны. Они не щадили ни солдат и офицеров, ни колхозников и интеллигентов. Они просто были всюду, и у тех, кто не голодал. У меня создалось такое впечатление, что появление вшей не зависит от степени чистоты или загрязнённости, а от душевного состояния человека. Около трёх часов пополудни я прибыл в бригаду. Повариха бригады меня сразу узнала. Она мне поставила какую-то еду на стол и стала расспрашивать, а я её с своей стороны тоже. Выяснилось, что в бригаде находится только мой брат Саша. Ему тогда было 13 лет. Он вскоре и появился откуда-то. Конечно, мы тут же узнали друг друга. Ведь прошло всего 3,5 года, как мы расстались. Это было свидание - радостное и грустное одновременно. После обеда кто-то из трактористов поехал на одноконной тележке с тракторным двигателем в деревню, в МТС (машино-тракторная станция) на ремонт. Он согласился взять меня с собой, но только меня одного. Брата он уже взять не мог, это было бы для его клячи тяжело. Мы хотели брата уговорить остаться до завтра, и тогда с кем-нибудь приехать. Тогда слёзы появились у него на глазах. Мы бы вместе пешком пошли, но я уже проделал 27 км и от усталости еле держался на ногах. Я бы не выдержал этого пути. Наконец брат согласился остаться до завтра. Мы с трактористом поехали. Но через несколько километров мы увидели брата. Он примерно на расстоянии 1 км бежал за нами. У меня сердце обливалось кровью. Иногда, когда лошадь бежала рысью, и брат бежал быстрее. Когда мы ехали шагом, и он шёл тише. Он понимал, что он не мог с нами ехать, но и рядом с телегой он не хотел шагать. Он, наверно, боялся тракториста, ведь он ему обещал остаться в бригаде. Я едва 10 минут был дома, как и он пришёл. Свою семью я застал в такой отчаянной бедности, которую я себе и представить не мог. Я знал, конечно, что дома жили бедно, но чтоб в такой мере - это превзошло все мои представления. Когда я приблизился к маленькой избушке, в которой они жили, младшая сестрёнка Лили была как раз на улице. Ей было 4 года и выглядела она как маленькая девочка из мультфильма. Одета она была в сплошь залатанное платьице. Конечно, она меня не могла знать - когда я в 1942 году уезжал, ей и года ещё не было. Но так как в семье постоянно только и говорили обо мне, она легко себе представила, кто перед ней стоит. Когда она меня увидела, она начала плакать и убежала домой и кричала сквозь слёзы: "Ханнес (Иван) приехал!" Во дворе меня встретила мать - худая, как скелет, сквозь залатанное платье тут и там проглядывало голое тело. Старшая сестра Лея (ей было 16 лет) казалась высокой и зрелой девушкой, но была такая же худая, как все остальные и так же бедно одета. Последним появился отец. Он как раз сидел на кухне и пытался куском проволоки починить старый, изорванный кожаный ботинок. Лицо его было серым, он был небритым и опухшим и с большим трудом передвигался. Рихарда, младшего брата, дома не было. Он был за деревней со стадом, они с отцом пасли коров колхозников. Когда я пришёл, сразу начались душераздирающие рыдания. Я в марте 1942 года провожал отца в трудармию и не плакал, сам ушёл в трудармию, оставляя больную мать и маленьких братишек и сестрёнок, и тоже не проронил ни слезинки, но эту встречу в июне 1946 года я не мог перенести без слёз. Такая грустная картина явилась моему взору. Мать меня спросила, приехал ли я совсем без вещей, и я, со слезами на глазах и давясь рыданиями вынужден был рассказать, что со мной дорогой приключилось. Отец обнял меня, стараясь меня успокоить и сказал: "Самое главное, сынок, что мы опять все вместе." Когда я вошел во двор, моей первой мыслью было: "Зачем я приехал сюда? Почему я не послушал людей и не привёз свою семью в тайгу?" Видимо слишком большой была тоска по дому, по семье. Слишком большой была ненависть к жизни в лесу с этими комарами и гнусом летом и с этими снегами и морозами зимой. Кроме того мне было стыдно после стольких сладких мечтаний о доме теперь возвращаться в тайгу. Отец один раз намекнул и спросил, может ещё не поздно всей семьёй вернуться в "Мехлеспункт" ? Я сказал: "Нет, отец, поздно." Он меня хорошо понял, и эта тема была закрыта навсегда. Я задолго до этого писал домой, что весной или летом приеду в отпуск. Мать неделями приберегала ведро картошки, которую они получали от жителей деревни за пастьбу коров колхозников. Но голод был слишком страшный, и она каждый день брала из ведра по одной картошине, чтобы для семьи сварить суп из лебеды и приправляла его немножко молоком, которое они тоже получали от деревенских жителей за работу. Я этот суп проглотил только с большим трудом. Оставшиеся картофелины почти все сварили в вечер моего приезда. Было горько смотреть, с каким усилием голодные дети сдерживались, чтобы не набрасываться на еду. Первую ночь я спал в прихожем сарайчике, где на нашестах ночевали и куры. Стояла страшная вонь от кур, кроме того они были полны вшей - куриных вшей - которые меня всю ночь истязали. Я больше стонал, чем спал. Отец настаивал, чтобы я скорее пошёл к председателю колхоза и поехал потом в бригаду. Там бы у меня хотя бы было нормальное питание. Дома и так нечего было есть, а родителям теперь приходилось ещё и за меня переживать, что я хожу голодный. Но я не хотел работать в колхозе, где люди умирали от голода. Я сначала пошёл пешком в Рубцовку, в ближайший промышленный город. Там я встретился с моим лучшим другом Федей Зайцевым, который работал слесарем на Алтайском тракторном заводе. Мы с ним были одногодками, ходили вместе зимой 1941-42 года в 7 класс, летом 1942 года работали вместе в колхозе, косили на лобогрейках хлеб. Он провожал меня в трудармию, самого его потом отправили в Рубцовку в профтехучилище. Я у своего друга хотел разведать, возможно ли в городе найти работу. От него я узнал, что работы везде полно, даже на заводе в его цехе. Но без паспорта нигде не устроиться. С тяжелым сердцем я вынужден был вернуться в деревню. И только тогда я представился председателю колхоза. Тот поехал к коменданту и договорился с ним, чтобы я мог остаться дома и работать в колхозе. Тогда я поехал в бригаду. Председатель колхоза тут же распорядился, чтобы нашей семье выдали 20 кг пшеницы, которую я сам отвёз на ветряную мельницу и сам смолол её. Теперь жизнь в нашей семье пошла немножко в гору, теперь ведь от нас в колхозе трудился полноценный работник.



Оглавление

© Эта страница является неотъемлемой частью сайта DIE GESCHICHTE DER WOLGADEUTSCHEN.