Моё детство

    Я был первым ребёнком у моих родителей и родился 22 декабря 1927 года, в 10 часов вечера, по рассказам моей матери. Со мной нас было теперь уже 6 человек в этой маленькой хижине: я и мои родители, бабушка со своими двумя младшими сыновьями Петром и Адольфом. Домик наш состоял из одной комнаты, большой кухни и сеней. Пол бы утрамбован из глины. Его каждый день мазали раствором из воды с коровьим навозом. После этого пол посыпали песком. В 1929 году в нашей деревне началась коллективизация. Была раскулачена одна семья (кулак - зажиточный крестьянин). У этой семьи отобрали всё имущество, а самих отправили куда-то в Сибирь или на Север. Это была семья Гайгер. Было это, наверно, весной 1930 года. Мне ещё чуть-чуть вспоминается хаос и плач женщин, которыми была наполнена деревня. Скот согнанных в колхоз крестьян, главным образом лошадей, собирали в конюшни раскулаченных Гайгеров и на их скотном дворе. Несколько дней о скотине никто не заботился. Животные стояли непоенные и некормленные и страшно ревели. Многие крестьяне не выдержали этого, пошли и напоили и накормили своих лошадей, потом забрали их домой, вместе со сбруей. Отец наш тоже пошёл и привёл своих двух меринов домой, гнедого и вороного, как он их звал, вместе с хомутами. Через два дня из района приехал уполномоченный советской власти. Он бегал по деревне, размахивал наганом, загоняя лошадей и их хозяев опять в колхоз. Крестьяне привели своих лошадей назад в колхозный двор, как теперь называли гайгеровский скотный двор. Отец один из первых вернул лошадей и сбрую на колхозный двор. Позже, в 1937 году, когда по стране прошла волна репрессий, отца постоянно мучили угрызения совести и страх из-за этого эпизода. Он слышал, что из Боаро намечены к аресту 150 человек и всё время ждал, что и за ним придут. Мы ночами не спали, вздрагивая при каждом шорохе, всё ждали, что вот-вот придёт милиция и арестует отца. Котомка для отца была всегда наготове. Но всё прошло благополучно. Может потому, что мы в это время жили в городе, где нас мало кто знал. Далее мне вспоминается так называемая "продразвёрстка" (насильственное изъятие хлеба у крестьян). К нам комиссия по продразвёрстке приходила несколько раз, но брать больше уже было нечего. Тогда отца вызвали в правление колхоза. Он вернулся через полчаса, а с ним ещё трое мужиков. Отец взял пустой мешок и пошёл в сени, где стоял ларь для муки. Мать, с сестрёнкой Леей на руках, хотела загородить ларь и страшно кричала. Я держался за её юбку и тоже кричал. Отец мягко отстранил мать и гусиным крылом подмёл в ларе остатки муки, ссыпал её в мешок и протянул его мужикам. Эти стояли молча с открытыми ртами и глазами. Наконец, один из них сказал: "Но Александр, мы не имели в виду последние крохи." Отец ответил: "Больше я вам ничем помочь не могу, мужики", и слёзы покатились у него из глаз. Мужики взяли муку и велели отцу идти с ними. В колхозной конторе они всё рассказали председателю правления. Тот распорядился премировать отца "за добросовестную сдачу государству последнего хлеба" пол пудом ржаной муки. (1 пуд - 16 кг). Это было, наверно, зимой 1932 года, когда в стране опять свирепствовал голод. Отец с группой односельчан уехал в Курск на заработки. Они хотели немного подработать, но главное, уехать от семьи, чтобы не отнять у ней последнее продовольствие. Но у нас так и так уже нечего было есть. Мать взяла меня и сестрёнку Лею и пошла по деревне побираться. Она долго противилась, но бабушка настаивала. Она сказала матери: "Просить что-нибудь у людей - это не грех, это не воровать. Ты может спасёшь своих детей от голодной смерти." И мать пошла. Однажды мы пришли побираясь в один дом, где люди как раз сидели за обедом. Пахло очень вкусно. Но мать резко повернулась и потянула меня за собой. Я этого никак не мог понять. Из многих домов мы уходили ни с чем, а тут было что поесть, а мать уводила нас отсюда. Тут из-за стола выскочил мужчина, догнал нас в сенях, забрал у матери сестрёнку и повёл нас обратно на кухню. Нас усадили за стол, налили нам супу и мы начали есть. Хлеб был чёрный, как земля, но такой вкусный! Я уже не помню, какой мы суп ели, но всё было очень вкусно и мы хорошо наелись. Мать тоже ела молча. Тот мужчина нам всё подкладывал хлеба и то и дело вытирал глаза рукавом. Когда мы наелись, мать поблагодарила и расплакалась. Мы неспешно покинули этот дом. Лишь позже я узнал, что это был тот самый мужчина, которого наш отец когда-то спугнул со своего сеновала, а женщина была первой женой моего отца. Уже повзрослев и слыша эту историю от матери, я хорошо мог себе представить, каким это было для неё унижением, но она пошла на него ради своих голодных детей. Через две недели после этого эпизода приехали отец и его товарищи из Курска. Я не знаю, заработали они там что-нибудь или нет. Наверно, очень мало, но каких-то гостинцев отец привёз. Далее мне вспоминается такая история. Опять была зима. Наш двор был покрыт жердями и соломой. Во дворе зимовали 75 овец из колхозного стада. Колхозное овечье стадо насчитывало около 250 овец. Но и для этого, сравнительно маленького стада, в колхозном дворе не было места для зимовки. Но нашли хитрое решение: стадо разделили на три части и поручили их на зиму тем членам колхоза, у кого имелся подходящий двор. Так одно стадо попало к нам. В накрытом соломой дворе, где на крыше ещё и сено для корма было уложено, было уютно и тепло. Кругом были надворные постройки, только в сторону улицы были дощатый забор и ворота, которые тоже утеплялись тюками из соломы. Весной молодых ягнят и также телёнка от нашей коровы забирали в дом, на кухню и в комнату. Так как от вони уже не было спасения, отец прорубил в потолке, который был одновременно и крышей нашей избы, отверстие диаметром 8-10 см и вставил туда втулку от бричечного колеса. Утром, когда дом был достаточно проветрен, эту дыру затыкали тряпками и соломой. Однажды утром, дело было уже ближе к весне, в деревне случился пожар. Оказалось, что горела школа, находящаяся в бывшем доме Гайгеров. Огонь потушили, из жителей никто не пострадал, но сам дом изрядно пострадал и требовал большого ремонта, и жильцы должны были найти себе на время другое жилище. Дом состоял из двух больших комнат, кухни и большой передней. Одна комната служила классной комнатой, а в другой жила семья моего дяди Пети: тётя Гермина, двое детей и их двенадцатилетний приёмный сын Кухаев Николай. И ещё жил у них единственный в школе учитель Геншер. Русский мальчик Николай был круглым сиротой. Его родители умерли от голода . Мальчик ходил по деревням и побирался. Дядя Петя нашёл его однажды утром поздней осенью 1933 года полу замёрзшим в стогу соломы, где он ночевал. Дядя с тётей взяли его к себе и хотели его усыновить, если бы он у них прижился. Так он у них и остался, пока не женился. Он с первого дня помогал по дому и по хозяйству. Итак эта шестиголовая семья осталась без крыши над головой. Был только один выход - они должны были переехать к нам в эту и так уже переполненную избу. Наша семья сама состояла из: отца и матери, трёх детей, бабушки с её младшим сыном Адольфом. Кроме того отец приютил на время 18-летнего немецкого парня, который, конечно, должен был помогать по хозяйству. Было обговорено, что с наступлением весны он опять покинет нас. Можно себе легко представить, что творилось в нашей маленькой избушке, где теперь жили три самостоятельные семьи, всего 14 человек, да плюс ягнята и телёнок. Даже, если это было всего только на 2-3 месяца. Но для меня та зима была особенно интересной, потому что учитель Геншер принёс с собой большую кучу книг. Они лежали штабелями под столом, и он мне разрешал брать любую книгу, листать в ней и смотреть картинки. Ведь мне было тогда уже 5 лет. Эти книги и рассказы учителя, наверно, как раз и пробудили во мне позже страстное влечение к чтению и учёбе. Когда стало теплее на улице, обитатели нашего дома постепенно разъехались по другим квартирам. Первым ушёл немецкий парень, который жил в нашей семье. По мере того, как он стал наедаться и отдохнул, он становился наглее и ленивее. Несколько раз его уличали в воровстве. Тогда отец с тяжёлым сердцем сказал ему, что теперь, пожалуй, он должен найти себе другое место, тем более, что у нас у самих уже почти нечего есть. После того, как он ушёл, учитель Геншер не мог найти свои летние туфли. Наконец, их нашли во дворе, завёрнутыми в тряпку и подоткнутыми в солому под крышей. Затем переехали дядя Петя со своей семьёй и учителем Геншером опять в школу, которая за прошедшие месяцы была отремонтирована и обустроена. А пожар возник тогда следующим образом: весь дом отапливался, как и все остальные дома в деревне, соломой и кизяками. Чтобы утром так рано на морозе не выходить во двор за соломой, с вечера всегда натаскивали полную переднюю этой соломы. Утром тогда спокойно и быстро можно было затопить печку. Эта солома на этот раз ночью и загорелась от ещё не полностью потухшего огня в камине. Последними съехали бабушка и её младший сын дядя Адольф. Для них купили в конце деревни маленькую избушку. Мне вспоминается ещё один эпизод из той весны, который говорил о моём "чувстве справедливости". Уже не знаю, почему в ту весну все три наши семьи совместно пользовались нашим огородом при усадьбе. Огород вспахали и разделили на три части. Были ли они одинаковой величины, или огород разделили по душам, этого я уже не помню. Я только помню, что я однажды "инспектировал" весь огород и обнаружил, что в нашем огороде были растения, которых не было у бабушки и у тёти Гермины (жены дяди Пети). И, наоборот, у них были такие, которых я на нашем огороде не нашёл. Не долго думая, я принялся исправлять эту "несправедливость". Я вырвал часть растений у нас и посадил их в остальные два огорода. И, наоборот, вырвал там некоторые и посадил их у себя. За этим революционным действием застала меня тётя Гермина. Она громко закричала: "Тётя Розалия, тётя Розалия! Идите сюда, он же вырвал всю фасоль и помидоры из грядок!" Моя мать надрала мне веником, как следует, задницу за моё усердие. Я очень обиделся за такую "несправедливость", залез за печку на мою постель, всхлипывал и думал о несовершенстве мира сего. Вскоре меня позвали обедать. Из протеста я категорически отказался от еды. Но мучная каша, заправленная растопленным маслом, так соблазнительно пахла, что я уже хотел сдаться. Я только ждал, чтобы меня ещё раз позвали. Но больше никто не звал меня. Все обедали, и никто на меня не обращал больше внимания. От обиды и из жалости к самому себе я снова начал реветь. В конце концов пришла бабушка и повела меня на кухню. Я должен был просить прощения, затем с аппетитом принялся за кашу. С моим углом за печкой связано ещё одно воспоминание. Я иногда ночью просыпался и кричал, что меня что-то кусает. Зажигали свет, но ничего подозрительного не обнаруживали. Только я заснул, как я снова стал кричать. Меня внимательно осмотрели и обнаружили на моём теле много красных пятен. Мать говорит: "Это почесуха" и натёрла мне тело ржаной мукой. Но это не помогло. Утром, когда было светло, обнаружили в моей кровати, на стенах и всюду бесчисленное количество клопов, всюду так и кишело этими кровопийцами. Меня пожалели, а мой спальный угол за печкой разорили - что в печке сожгли, что кипятком ошпарили, а что просто выкинули на навоз. Две зимы в нашем дворе зимовали колхозные овцы - зимой 1932\33 года и 1933\34. Летом 1933 года я "пас" этих овец, т.е. утром мать выгоняла их за деревню, потом она приводила меня, чтобы я следил за ними и завернул их назад, если они слишком далеко уходили. Отец обычно был занят на другой колхозной работе. Недалеко от "нашего" стада паслись и другие два стада, тоже под присмотром таких же пацанов, как я. Частенько случалось, что, пока мы играли, стада уходили дальше в степь. Тогда я, плача, бежал домой, и мы вдвоём с матерью ходили их искать и гнали их опять ближе к деревне. Пока овцы мирно паслись, мы играли обычно в мяч или водой "выливали" сусликов из норок. Воду мы таскали ведрами или банками из деревенского пруда, иногда за полкилометра. Борьба с сусликами являлась делом общеколхозного значения. Часто объявляли, что завтра "выезжают на сусликов" на такое-то поле. На поле в бочках возили воду из пруда. Ведрами её выливали в сусличьи норки, пока зверёк не выскакивал из неё. Вокруг норки стояли взрослые и дети и палками убивали сусликов. За эту работу начисляли трудодни. Однажды мы, мальчишки, выливая сусликов нарвались на хорька. Этих хищников мы все очень боялись. Рассказывали, что были случаи, когда хорьки бросались на людей и вцеплялись своими острыми зубами человеку в горло или в лицо. От этого хорька тогда все ребятишки в испуге убежали домой, побросав свои стада. Весной 1934 года отец сдал колхозных овец другому пастуху и принял колхозных кур. Их было около 200 штук. В летнее время они размещались в трёх домиках на колёсах. Эти домики назывались "полевыми домиками", или ещё "верблюжьими домиками". Вероятно потому что их раньше обычно перевозили верблюдами, так как они были очень тяжёлые. Внутри домиков были расположены жерди-насесты, на которых куры ночевали. Пол этих домиков состоял из досок, свободно расположенных поперёк домика. Они не прибивались. По утрам эти доски выдвигались, тяпкой очищались от куриного помёта и сушились на солнце. Это была обычно моя работа. Это была очень неприятная работа, так как стояла страшная вонь. Вечером доски опять задвигались. В четвёртом домике в одной половине спали мы с отцом. Вторая половина была занята гнёздами для кур, в которые они могли пробраться снаружи через специальные отверстия-лазы, как в голубятнях. Кроме того тут хранились в больших ящиках яйца. Гнезда размещались ещё и на наружных стенах домиков. Вся наша птицеферма с весны до осени кочевала по полям, где куры сами добывали себе корм. Каждые два-три дня нас перевозили на 1 км дальше, где был ещё корм. Нам надо было только позаботиться о воде и собирать яйца. Перевозили нас обычно рано утром, когда куры ещё спали (и я тоже). Когда я просыпался, мы были уже на новом месте. После завтрака я мог сразу приниматься за свою работу - очищать доски от помёта. К этому времени отец кур уже выпустил на свободу, и они разбрелись по полю и довольно кудахтали. Кроме чистки досок у меня была ещё другая обязанность. Я бегал по полю и искал яйца, т.к. некоторые курицы не утруждали себя поиском гнезда, а откладывали свои яйца прямо в поле на земле, где им приспичило. Однажды откуда-то привезли нам 6 больших белых племенных петухов. Говорили, что их купили в Голландии за золото. Наших разноцветных петухов переловили и куда-то отправили. Их скорее всего съели в бригаде. Эти белые племенные петухи производили и белое наследство. Однажды, когда я был один в поле с курами, посетил меня дядя Александр Вальд, руководитель птицефермы. Он спросил меня, сколько у нас дома белых цыплят? Я ответил, что не знаю. Тогда он сказал: "Скажи своей матери, сколько у вас белых цыплят, столько она здесь на ферме украла яиц." Я уже понимал, что "красть" - это что-то нехорошее и весь покраснел, так как знал, что у нас дома и белые цыплята были. Новые голландские петухи были большого роста и имели большие красные гребешки, которые были постоянно в крови, потому что петухи были ужасно агрессивны и дрались между собой, как средневековые рыцари. Но самое страшное было, что они и за мной гонялись, как крысы за салом, когда я уходил в степь справлять нужду. Они и не боялись, иногда клевать меня в зад. И когда я убегал, то они преследовали меня до самого моего жилища. Так что я их страшно боялся. Отец учил меня, чтобы я оборонялся палкой. Когда я однажды палкой защищался от них и угодил одному из моих мучителей в голову, она у него вдруг совсем посинела. Петух протанцевал несколько раз вокруг меня и упал. Отец это увидел (он постоянно следил за мной, чтобы прийти мне на помощь, когда это понадобится), сразу прибежал, взял петуха на руки, побежал к бочке с водой и окунул его раза три. Через полминуты петух открыл глаза. Отец отпустил его на землю, и тот потихоньку пошёл. Отец был весь бледный в лице и тихо сказал: "Сынок, сынок, так это я не имел в виду. Следующий раз бери тонкую хворостину. Если бы этот петух сдох, у нас увели бы корову со двора." В целом то лето с курами мне нравилось гораздо больше, чем когда у нас были овцы. Работы было меньше, было спокойнее, и у нас всегда были свежие яйца, мы были сравнительно сыты. Жить на природе было прекрасно. Я любил лежать в мягкой траве на спине и наблюдать за жаворонками, как они высоко в небе свистели и пели, вибрируя крыльями на месте. При этом так хорошо мечталось! Плохо было только то, что я так много был один. У меня даже собаки тогда не было. Отец работал на колхозном току, а мать была занята дома с младшими детьми. Петухов я перестал бояться (теперь они меня боялись). Но приходилось опасаться коршунов, которые нас часто навещали. В мгновение ока коршун, камнем падая на землю, хватал курицу, отбившуюся от других, и был таков. Но в то время нужно было опасаться и разных нищих и бродяг. После голодного 1933 года по стране шаталось много тёмных личностей. Наступила осень 1934 года. Отец кур уже сдал на ферму, и я чувствовал себя совершенно свободным. Но беда уже поджидала нас за углом. Было начало ноября. Ночами уже был мороз, к утру поля, деревья, кусты и все остальные предметы сильно покрывались инеем. Но пастухи стада ещё выгоняли, потому что ещё не было снега. Наша корова ещё ночевала под открытым небом. Мать её с вечера привязывала к столбу. Однажды утром мать, как всегда, выходила доить корову. Но она тут же вернулась и громко позвала отца и сообщила ему, что нашей коровы нет. Когда отец вышёл и увидел перерезанную ножом верёвку, он сказал: "Её украли." Отец пошёл вокруг деревни и искал следы. Затем он поднял ближайших друзей и знакомых. Быстро собралась группа молодых мужчин, верхом и с ружьями. Они ещё до завтрака поехали за деревню (наш домик был второй от конца деревни) в сторону киргизских степей. 3 км за деревней стоял большой стог соломы. Там люди нашли коровью голову, ноги, много крови и внутренности коровы. Здесь корова была зарезана. Чистое мясо увезли бандиты на лошадях. Все сошлись на том, что это было дело рук киргизов, которые жили километров 40 в степи. Но многие указывали ещё и на одного односельчанина и говорили, что без его помощи этого не могло бы случиться. Этот человек нигде не работал, подолгу не бывал дома и постоянно общался с какими-то тёмными личностями. Он говорил по-русски и по-киргизски и часто принимал странных гостей. Для этой акции у него был и повод. Отец работал на току учётчиком. Тот односельчанин несколько дней до этого обращался к отцу и хотел купить у него зерно. Отец, конечно, прогнал его. Накануне пропажи коровы, тот мужик постучал у нас поздно вечером в окно и пригласил отца прийти к нему поиграть в карты и выпить. Отец отказался, сказал, что он себя плохо чувствует. Но настоящая причина отказа состояла в том, что отец не любил такие компании. Посыльный это хорошо понял, выругался и ушёл. Отец считал, что тот таким образом отомстил ему. Но доказать никто ничего не мог. Из района привезли даже милиционера, но виновников не нашли. Отец несколько дней ходил по деревне, как в дурмане. Он не мог себе представить, как он может прокормить семью, детей, без главной кормилицы-коровы. Однажды утром отец и ещё два односельчанина пошли в деревню Киппель, расположенную в 4 км от нас в сторону Марксштадта. Здесь находился сельский совет. Они хотели получить удостоверения о том, кто они, откуда они, и, что они отпущены из колхоза. Они хотели поехать с семьями в далёкую Украину, а паспортов в то время в сельской местности ещё не было. На Украину в то время уезжало много немцев с Поволжья, в надежде найти там лучшую жизнь. С сегодняшней точки зрения мне такие решения непонятны, потому что на Украине тогда свирепствовал такой же голод, как на Волге. Когда эти три колхозника пришли в сельсовет и высказали свою просьбу, председатель сельсовета издевательски сказал им буквально следующее: "Мужики, если вы сегодня ещё не умывались, то идите домой, умойтесь, позавтракайте, тогда придёте и мы поговорим." Он ещё что-то сказал, но мой отец не мог этот сарказм больше слушать, повернулся, хлопнул дверью и быстрыми шагами пошёл по направлению в Марксштадт. Один из его товарищей, Лидер Андреас, догнал его и пошёл с ним. Второй, молодой Шмидт Давид, ещё некоторое время пытался уговорить председателя выдать им удостоверения, но безуспешно. Он вернулся домой. У Лидера в Марксштадте жила сестра. У неё наши ходоки отдохнули немного после 40-километрового марша, потом они пошли по совету зятя Андреаса к директору небольшого завода, который производил токарные станки и находился буквально по соседству. Этот заводик раньше принадлежал братьям Фаллерам, теперь он принадлежал государству и назывался "Артель Металлверк". Директор завода, немецкий коммунист, эмигрировавший из Германии от преследования нацистов, выслушал отца и сказал, что он на время даст ему работу в литейном цеху разнорабочим, а там видно будет. В литейном цеху работали ещё два немца-иммигранта из Германии. Что у отца не было никаких документов - директора не волновало, ему нужны были рабочие. Андреасу Лидеру работа в литейном цеху не понравилась, и он вернулся в деревню. По его просьбе сестра его согласилась на некоторое время приютить нашу семью в своём доме. О квартирной плате договорились: 10 рублей в месяц. Главным занятием отца в литейном цеху было: огромной кувалдой разбивать большие чушки чугуна на более мелкие, чтобы они подходили для загрузки в небольшую доменную печь для выплавки из них деталей. За эту работу он получал 93 рубля в месяц. Мать знала от Лидера, где отец находится и что у него за планы, и потихоньку готовилась к переезду. Отец через неделю отпросился на три дня, чтобы пойти в Рорграбен и уладить свои семейные дела. Он променял нашу избушку на корову и полную пароконную телегу сахарной свёклы. Взял избушку "дер вайсе Бельш" (Белый Бельш; в Боаро жили и "Чёрный Бельш" и "Рыжий Бельш"). Этот Бельш разошёлся с женой и поселил в нашу избушку свою бывшую жену с тремя детьми. Когда отец все дела по обмену избушки уладил и ещё раз безуспешно обратился к председателю сельсовета за документами, он опять пешком пошёл в Марксштадт на работу. Бабушка, дядя Петя и дядя Адольф помогли матери собрать наш скарб. А 22 декабря 1934 года, как раз на мой день рождения, когда мне исполнилось 7 лет, погрузили всё наше имущество, а также и нас детей, на большие сани, в которые дядя Адольф запрёг свою и нашу коровы, и мы переехали жить в город. Было очень холодно, около 30 градусов мороза. Коровам вымя завязали мешковиной, чтобы их не обморозили, а мы с матерью были закутаны в тулупы (большие шубы), дядя Адольф шёл за возом пешком. В тот день мы проехали 30 км, до села Боаро, где мы ночевали. А на следующий день, рано утром, мы отправились дальше, ещё 10 км в Марксштадт. Так произошёл наш переезд из деревни в город. Это тоже тогда была фактически только большая деревня, но всё же районный центр, расположенный у самой Волги, для меня совершенно другой мир. Я уже писал, что отец в то время зарабатывал 93 рубля в месяц. 1 кг белого хлеба стоил 2 рубля 70 копеек. Пшеничный хлеб второго сорта - 1 рубль 50 коп., серый, смешанный - 90 коп., белый ржаной - 1 руб. 30 коп., а чёрный ржаной - 75 коп. Вначале у нас кроме вареной свёклы нечего было есть. Я уже не мог её есть, меня от одного запаха уже тошнило. Через две недели после нашего приезда в Марксштадт повариха из заводской столовой сказала отцу: "Александр, твоя жена и дети, наверно, голодны. В столовой всегда остаётся много хорошей пищи. И что остаётся на столах тоже совсем чистое. Может твоя жена заберёт отсюда что-нибудь для детей?" Теперь мать каждый день после обеда подходила к забору возле столовой с ведром. Повариха наполняла его остатками пищи: супом, пшённой кашей, картошкой, иногда попадались даже кусочки мяса и сала, сверху она клала куски хлеба. (Мы были настолько бедны, что кроме этого ведра у нас никакой другой посуды не было.) Теперь мы были спасены. Этого нам хватало на весь день. Отец обедал в столовой. Так нас эта женщина кормила около двух месяцев, и мы всегда были сыты. 11 марта 1934 года родился наш брат Рихард. Теперь нас было уже четверо детей. Отец ещё часто вынужден был прошагать эти 40 км до сельсовета нашего бывшего места жительства, чтобы попытаться получить свои документы, на основе которых он затем мог бы в городе получить паспорт. Но каждый раз напрасно. Каждый раз его отсылали в правление колхоза, чтобы оттуда он принёс справку о том, что колхоз его отпустил. А такую справку ему там не давали - тоже всегда были какие-нибудь отговорки. Наконец ему сообщили, что он должен колхозу какую-то сумму денег, и справку он получит только после погашения этого долга. Отец удивился, ведь он никогда ничего из колхоза не брал! Он спросил у председателя колхоза, откуда у него взялся такой долг? Тот послал его к бухгалтеру колхоза. Бухгалтер объяснил ему так: " Видишь, Александр, ты всегда честно и прилежно работал и заработал много трудодней. Но у нас последние годы были неурожаи, и мы на трудодни колхозникам ничего не выдавали, и у колхоза не было дохода. А расходы у колхоза были за это время. Их мы записали на колхозников по трудодням. У кого было больше трудодней, тому и больше долга написали. Поэтому у тебя теперь столько задолженностей. Если бы ты остался в колхозе, то мы бы высчитали долг, как у всех, когда будет урожай и колхозники получили бы что-нибудь на трудодни. Ты же хочешь уходить из колхоза, тогда с тебя ничего не возьмёшь. Вот ты и должен теперь сначала рассчитаться с колхозом наличными. Тогда тебя отпустят. Если мы тебя так отпустим, тогда твой долг надо распределить по другим колхозникам, а это было бы несправедливо, сам понимаешь." Отец всё "понимал", только одного он не понимал - где взять такую сумму денег, когда его заработка едва хватало, чтобы прокормить семью. Но и тут председатель артели, где отец работал, товарищ Кинаст, его выручил. Он дал отцу нужную сумму в кредит, которую отец мог выплатить постепенно, по силе возможности. Этот человек сам поехал с отцом в колхоз и в сельсовет (чтобы отца не обманули). Когда отец, наконец, держал в руках свои документы, а господин Кинаст получил ещё и справку о том, что отец ни колхозу, ни сельсовету теперь ничего не должен, то он себя, наконец, почувствовал свободным человеком. Дома вся семья радовалась этой "победе". Господин Кинаст и в дальнейшем часто помогал нашей семье. А сам он в 1937 году нашёл свой трагический конец во время сталинских репрессий. В литейном цеху, как я уже упомянул, работали ещё два немца из Германии: один - мастером, другой подсобным рабочим, как наш отец. Однажды один из них сказал: "Воздух не чист, надо смыться, пока не поздно." На следующий день они не появились на работе, не появились и на второй и на третий день. Они исчезли. Отец дома сказал матери: "Они переправились." Что это означало, я понял много позже. А директор Кинаст был слишком доверчивым. Он думал, что немецких коммунистов из партии Эрнста Тельмана пощадят. Но он ошибся. В 1937 году его арестовали и, как мы позже слышали, расстреляли. Осенью 1935 года мать повела меня в школу. Директор школы не хотел меня принять, так как мне только 22 декабря исполнилось 8 лет. В то время в школу принимали детей, которым к 1 сентябрю, т.е. к началу нового учебного года, исполнилось полностью 8 лет. Но моя мать так убедительно просила, что молодой директор смягчился и принял меня. Первые недели в школе были для меня, деревенского мальчика, очень тяжёлыми. Во-первых, я говорил на марксштадтском диалекте, пронизанном элементами боароского диалекта. Во-вторых, вся городская жизнь, с её специфическими традициями и привычками была для меня чуждой и непонятной. Кроме того очень многое, наверно, ещё зависело от моего характера: я всегда хотел всё делать точно так, как учитель, и как он этого требовал. Но так как у меня это часто так не получалось (написание букв, например,) то я каждый день приходил домой в слезах. Первое полугодие мы, первоклассники, писали грифелями на чёрных дощечках или карандашами на бумаге, в тетради. Так оно должно было и оставаться до конца первого класса. Но учитель (нас учил сам директор школы господин Герр) не смог во время уроков письма и арифметики, например, так быстро очинить карандаши 42 учеников, как мы их ломали. Поэтому он уже сразу в начале второго полугодия перешёл на чернила и ручки с перьями. Я в это время был уже одним из лучших учеников в классе. Но, когда мы начали писать чернилами, моё горе началось снова. Нам велели попросить родителей, чтобы они купили чернильницы, или просто нашли небольшие бутылочки, и сделали нам чернила. Так как у нашей матери не было денег ни для чернильницы, ни для чернил, ей пришлось всё делать самой. Но у нас не было даже химических карандашей, из которых обычно делали чернила, поэтому мать решила делать чернила из красильного порошка. Этими "чернилами" писалось плохо. Тогда мать говорит: "Я ещё девочкой, когда сама в школу ходила, слышала, что в настоящие чернила нужно добавить немножко сахара. Мы всегда языком пробовали - чернила были сладкие." Она взяла и добавила в мои чернила немного сахара. Теперь чернила тянулись, как сироп. Уже в первый школьный день после зимних каникул, я вымазал одежду свою, тетради, книги, а также парту и даже соседку свою по парте своими чернилами так, что жутко было смотреть. Соседка сразу пожаловалась учителю. Тот посмотрел на меня презрительно и только сказал: "Ты мазила!" Так эта кличка прилипла ко мне, как сами чернила, и меня дразнили и обзывали так ещё много лет, хотя я ходил чище большинства моих одноклассников. Как я уже упомянул, я в школе учился легко и хорошо, с прилежанием и большим старанием. В конце первого полугодия меня премировали тетрадью. Сейчас это кажется смешным, но по тем временам это была большая ценность. По окончанию первого класса меня премировали трикотажными подштанниками. Родительский совет, распределявший премии, хорошо знал, что нас в семье было четверо детей и мы были очень бедными. Другие дети получили книги, блокноты для рисования, краски, пеналы, портфели и т.д. Я вновь рыдал. Мне тоже хотелось бы в качестве премии получить краски, книги или что-то подобное. Мать же успокаивала меня, ведь за эти подштанники можно было бы купить 10 таких наборов красок. Она говорила, что это ведь самая высокая премия, но этот аргумент не мог меня убедить. Я и дальше, в старших классах, учился хорошо и был много раз премирован. По окончанию 4 класса я за хорошую учёбу и отличное поведение получил похвальную грамоту. Наша школа была школа № 4 на Красноармейской улице. Это было маленькое двухэтажное здание с четырьмя классными комнатами. Таких школ в Марксштадте было две, другая находилась в другом конце города, в так называемом "верхнем городе". Обе были построены в 1910 году из красного кирпича. Когда я поступил в школу, наша школа снаружи была побелена. С тех пор она была больше пегой, чем белой. Наша школа находилась метров 200 от небольшого пруда, в котором в летнее время лягушки устраивали свой концерт. Поэтому эту школу в городе называли не иначе, как "Жабье гнездо", хотя жаб там почти не было. Но мы любили наш "Кроттеннест" ), так как его расположение около пруда, который весной доходил до самой школы, большая глубокая яма (при строительстве школы здесь брали глину), которая зимой была очень удобна для катания на санках и лыжах, давали нам хорошее развлечение на переменах и сделали эту школу особенно привлекательной, хотя все остальные ученики города отзывались о ней презрительно. Я провёл в этой школе 6 незабываемых лет и она мне очень многое дала. Конечно, всем хорошим, что мы получили в этой школе, мы были обязаны нашим учителям, и я им сегодня ещё благодарен за это. Это был в первую очередь директор школы Пауль Герр. Он учил нас в первом и втором классах. Дальше он не мог нас учить, потому что у него самого было только 7 классов образования. Учился ли он заочно - я не знаю. Но он был превосходным директором школы и отличным организатором. Потом был учитель Дёрр, который преподавал нам со второго класса русский язык. Это был уже пожилой, нервозный и вспыльчивый господин, ещё старой школы, который очень любил свой предмет и нам очень много дал. Следующим был учитель Эмих - тоже уже пожилой человек, худой, как хворостина, всегда очень серьезный и вечно недовольный. Он не только знакомил нас с классической немецкой литературой, он учил нас и любить её. Русские стихотворения и басни, которые преподнёс нам учитель Дёрр, и немецкие баллады и стихотворения, которые мы учили у учителя Эмиха, я по сегодняшний день не забыл. Затем были ещё учительницы Эберт, Кайльманн, Берш и Шульц. Тут мне хотелось бы поподробнее остановиться на описании будней нашей школы, думаю, что это для будущих поколений будет интересно. В нашей школе было всего 4 классных комнаты, но было 8 классов: 2 первых, 2 вторых, 2 третьих и 2 четвёртых. Поэтому учились в две смены. Классы были переполнены: по 40-44 ученика в классе. Школа была начальной, здесь ученики учились всего 4 года, потом они должны были перейти в другую школу - в неполную среднюю (7 лет обучения) или в среднюю (10 лет обучения). Когда я перешёл в 5 класс, нашу школу переформировали в среднюю школу, так что я мог бы остаться в этой школе и учиться дальше. Летом 1941 года я в этой школе окончил 6ой класс. Обучение велось на немецком языке. Мы проходили грамматику, правописание, литературу. По литературе нас знакомили с произведениями немецких классиков Гёте, Шиллера, Гейне, Лессинга, Фрайлиграта, Бюргера. Мы учили стихотворения, баллады и отрывки из прозы и драматических произведений. Кроме того мы учили и произведения советских немецких писателей. Учили мы и произведения русских классиков в переводе: Пушкина, Лермонтова, Крылова, Льва Толстого, Чехова. А также и советских писателей: Максима Горького, Демьяна Бедного и других. Со 2 класса мы учили русский язык, знакомились с грамматикой, русской литературой, писали диктанты. В 6ом классе мы уже изучали русскую грамматику на уровне русских школ. У нас были ещё следующие предметы: математика, естествознание, география, ботаника, рисование, пение, физкультура и рукоделие. В старших классах мы занимались в различных кружках. Были у нас: драматический кружок, кружок пения и кружок физкультуры. Кроме того было много кружков с военной ориентацией: ГТО - "Готов к труду и обороне"; ГСО - "Готов к санитарной обороне"; ПВХО - "Противовоздушная и противохимическая оборона"; "Ворошиловский стрелок" - здесь обучались стрельбе из винтовки. Для учеников младших классов были соответствующие кружки только с приставкой "будь", например: "Будь готов к труду и обороне". Окончившие программы таких кружков получали соответствующие нагрудные значки. Но участие в этих кружках было сугубо добровольным и не очень строгим. Всего принимали там участие не более 40-50% всех учащихся. Во время перемен младшие классы пели или играли организованно в коридоре или на школьном дворе. Во время большой перемены (15 минут после 3 урока) мы, старшие ребята, играли на улице перед школой в свою любимую игру "прыжки". Она заключалась в следующем: один мальчик становился спиной к стене. Это был обычно один из тех, которые в игре участие не принимали. Остальные (человек 12-14) разделялись на две группы. Бросали жребий, и проигравшие становились согнувшись, первый головой к тому, кто стоял у стены, второй обхватывал товарища, третий обхватывал второго и т.д. Таким образом вся группа образовала "мостик" или "коня". Они должны были хорошо пригнуться и как можно дальше становиться друг от друга, чтобы "мостик" получался как можно длиннее. Вторая группа установилась метров 15-20 перед этим "мостиком". Каждый, разбежавшись, прыгал на "мостик". Все старались прыгать, как можно дальше, чтобы всем хватило место на "мостике". Лучший прыгун прыгал последним, потому что тому было труднее всех прыгнуть на вершину этой кучи. Запрыгнув, последний должен был держаться только ногами и три раза хлопнуть в ладоши. Если прыгуны не сваливались, тогда они могли прыгать ещё - до тех пор, пока они не сваливались с "коня". Если они сваливались, то группы менялись местами и ролями. Против таких игр учителя ничего не имели. Только, если мы в азарте игры не слышали звонка и опаздывали на урок - тогда получался скандал. Но иногда мы играли в деньги, если мы тут попадались, то за это наказывали строго. Я обычно старался в таких запрещённых играх не участвовать, но иногда из солидарности нельзя было этого избежать. Преподавания иностранного языка в нашей школе не было. У нас просто не было учителей. В других школах уже были введены уроки иностранного языка. В нашей школе должны были ввести их в новом учебном 1941-42 году. Но этому помешала война. Вообще преподавание иностранных языков в советских школах, по моему велось с 1938 года. В наших немецких школах преподавали английский, французский и испанский языки. В русских школах был и немецкий. Экзамены в школах до войны проводились в конце каждого учебного года. За хорошую учёбу и примерное поведение учеников премировали или награждали грамотами. (Моя похвальная грамота пропала где-то в Сибири.) Во время летних каникул многие учащиеся отдыхали в пионерских лагерях (это были лагеря отдыха, где дети отдыхали, занимались спортом, пели, играли в разные игры, в том числе и в военные, совершали походы). Дисциплина в лагерях была довольно жёсткой. В конце 30ых годов жизнь на Волге в материальном отношении становилась более сносной. Но хлеба досыта мы всё ещё не ели, хотя и было несколько хороших урожаев. Я ещё хорошо помню, что мы в 1938-39 годах должны были ночью в 2-3 часа вставать, бежать к базару, где находился хлебный ларёк, и становиться там в очередь за хлебом, пока в 8 часов утра базарные ворота и хлебный ларёк не открывались. Чтобы очередь не потерять, номер очереди химическим карандашом писали на тыльной стороне кисти руки. А так как в одни руки давали только 1 кг хлеба, мать и малышей, которые могли ходить, поднимала с постели, и мы брали их с собой в очередь. Это для детей была страшная мука - каждый раз вставать и сонными из тёплой постели идти на морозную улицу. Дети плакали, а мать вместе с ними. А когда утром открывались базарные ворота, все бежали сломя голову к хлебному ларьку. Там образовывалась страшная давка. Всегда находились такие типы, которые общий порядок игнорировали и надеялись только на свою силу. Часто приходилось вызывать милицию для наведения порядка. С 1935 по 1941 годы я и всегда ещё кто - нибудь из наших детей во время летних каникул находились в деревне Рорграбен у бабушки, дяди Адольфа или у дяди Пети. Все они работали в колхозе и у каждого был свой дом. Бабушка жила у дяди Адольфа. В деревне у людей были патефоны и радиоприёмники на батареях, так как электричества тогда в Рорграбене ещё не было. К каждому приёмнику требовалось тогда до 20 кг батарей, которые каждые 1-2 месяца надо было менять. Мы, дети, часто помогали в колхозе на полевых работах. Чаще всего мы помогали полоть руками пшеницу, т. е. мы руками выдёргивали на полях траву-сорняк. Но моим любимым занятием было, идти с дядей Адольфом в ночное пасти лошадей и верблюдов, когда подходила его очередь пасти. Лошадей возчики пасли в то время у них в колхозе по очереди. Тут я научился ездить верхом. Так что и с деревенской жизнью я был хорошо знаком. И во время зимних школьных каникул я частенько жил в деревне у бабушки. Днём мы, дети, бегали по улице, а вечерами я бабушке помогал прясть шерстяную пряжу и плести и шить соломенные ленты. Шерстяная пряжа использовалась для вязания носков, чулок и варежек. Соломенные ленты (их называли плети) сдавались в Марксштадт на фабрику "Прима", где из этих плетей шили соломенные шляпы, сумки и разные корзинки. Для деревенских женщин это был небольшой побочный заработок. Колхозники нашей деревни всегда заезжали к нам, если они приезжали в Марксштадт по каким-либо делам. Иногда они ночевали, иногда просто перекусывали и отдыхали, дожидаясь возможность уехать домой. В городе имелись и так называемые "крестьянские заезжие дворы". Но люди предпочитали заезжать к нам, им тут больше нравилось: они нас все хорошо знали, мы для них были свои. И здесь они не боялись, что их могут обворовать, что в общих заезжих дворах иногда случалось, ведь туда заезжали разные люди, а к нам приезжали только "свои", из Рорграбена. Люди чувствовали себя у нас, как дома. Официально приезжим у нас ничего платить не надо было за пребывание, даже если мать им подавала чай. Каждый давал, что мог и что хотел. Некоторые даже не знали, что у нас не официальный заезжий двор. Они думали, что мать за этот хаос, неизбежный при многих гостях, за всю эту грязь и волокиту получает от колхоза плату и ничего не платили. По этому поводу между родителями часто возникали ссоры: мать настаивала, чтобы отец людям всё разъяснил и отказал им в ночлеге и вообще в приёме. Но у отца был всегда один аргумент: "Я же не могу людей выгонять на улицу." Люди заезжали к нам и в тех случаях, когда они были в городе по колхозным делам. Тут часто возникали споры между правлением колхоза и теми, кого посылали в город по каким-либо делам, например, если нужно было продавать на базаре колхозную муку. Люди отказывались, по колхозным делам заезжать к нам. Они не без основания говорили, что такое от нас требовать нельзя. Было даже специально собрано колхозное собрание, чтобы решить этот вопрос. Одни говорили, что не нужно больше заезжать к нам. Другие считали, что можно и дальше к нам заезжать, только надо официально платить за это. Председатель колхоза и бухгалтер объясняли людям, что официально арендовать заезжий двор колхозу не разрешается - нет такой статьи расхода. Построить или купить собственный двор тоже не могут - нет средств. Сошлись на том, что за всю работу и весь хаос, образовавшиеся вследствие дальнейшего пребывания у нас, колхоз выделит нам сена для нашей коровы. Родители согласились с таким решением. Это была для нашей семьи большая помощь. Нас было в то время уже 6 детей, а отец зарабатывал немного. От государства тогда нам на детей ничего не платили. Вообще-то государство платило пособия на детей, но условия были такие, что большинство многодетных семей ничего не получали. Государство поддерживало такие семьи, у которых было 7 живых детей. Им выплачивали один раз в год 2000 рублей, даже если при этом было уже 3-4 женатых детей, и они жили уже отдельной семьёй. Те семьи, которые имели 8 живых детей, получали по 4000 рублей в год. Но такие семьи, у которых было 6 маленьких детей, никакой государственной помощи не получали. Когда наша мать в 1937 году родила двух близнецов, радовалась вся семья - может, мы в следующем году, если мать родит ещё одного, мы тоже получим 2000 рублей. Но наши близнецы, Володя и Виктор, через 6 месяцев умерли, и красивая мечта о больших деньгах рухнула. В 1939 году мать родила ещё одного Володю. Но о деньгах уже никто не думал - ведь это был теперь только 5 ребёнок в семье. К этому времени мы уже и вылезли из самой страшной нужды. Отец работал всё ещё на том самом заводе, но уже токарем и зарабатывал побольше. У нас была корова, держали всегда небольшую свинью, несколько кур. В деревне у дяди Адольфа и у бабушки у нас было всегда 4-5 овец. Так что мы зимой без мяса не жили. На топливо мы ежегодно делали кизяк и на корове возили сухой хворост из леса. От городского управления мы, наконец, дождались маленькой квартиры за умеренную плату. Мы жили на Колхозной улице дом № 84, недалеко от базара. И когда жизнь, по нашим масштабам, немного нормализировалась, началась в 1941 году война с Германией. (См. Главу "Как это произошло".) Летом 1941 года, в последнее лето на Волге, я 3 раза ездил с женщинами-колхозницами в Саратов (70 км вниз по реке). Я служил им переводчиком в их делах на базаре и в магазинах. Но, так как я сам ещё плохо владел русским языком, случались курьёзы. Однажды мать мне тоже дала немного денег, чтобы я купил несколько метров мануфактуры, так как у нас в Марксштадте этих товаров было очень мало и только дорогие. И когда подошла моя очередь за товаром, я попросил продавца, отмерить мне "три с полтиной метра". Продавец сделал большие глаза и заметил довольно резким тоном: "Полтины бывают только в деньгах, молодой человек, а в метрах - половины!" Я покраснел и очень стушевался, но с тех пор я знал, как правильно нужно в таких случаях говорить. Эти поездки были для меня очень интересны и поучительны. В Саратов ездили на пароходе по Волге, или - на автобусе. Билеты мне каждый раз покупали женщины, это была, так сказать, плата за мою работу "переводчика и гида".



Оглавление

© Эта страница является неотъемлемой частью сайта DIE GESCHICHTE DER WOLGADEUTSCHEN.